Наш бесконечный завтрак с бесконечными разговорами прерывается приходом портнихи Авдотьи Никаноровны и потом «Потухшего вулкана».

Авдотья Никаноровна, старая девушка с изжелта-бледным лицом, впалыми глазами и широким носом, благочестивая и сентиментальная, нередко вздыхающая о том, что судьба не послала ей «мущины», который бы заинтересовался ею.

Она не особенно искусная портниха, предпочитающая фасоны, уже вышедшие из моды. Примерив нам платья, вдоволь наговорившись с мамой о разных «беечках», «буфочках» и «конилье» и о своем одиночестве, досыта навздыхавшись, Авдотья Никаноровна, наконец, удаляется; уходит и молчаливый Вулкан.

— Насилу-то отделалась! — с облегчением говорит мама и приказывает Pierr’y Безухову закладывать лошадь.

M-r Пьер Безухов, это наш кучер Петр (мы не можем без прозвищ!), вялый, добродушно-ленивый, раскосый. Пьера Безухова он напоминает только именем да, пожалуй, еще неравнодушием к прекрасному полу.

Завязывая перед зеркалом ленты шляпы, мама вслух соображает, что надо сделать и купить к празднику.

— Не забыть послать за полотером… Ленты к вашим платьям… Сластей к елке… К настройщику заехать…

— Торт! — подсказываю я.

— Фисташковый, мама! — просит Катя.

— Бенгальских огней, хлопушек… Ах, чуть было не забыла: надо переменить ту материю, что я взяла для Кировны; слишком молодо… И когда я это все успею.

По обычаю, исстари вкоренившемуся в нашей семье, второй день отпуска посвящается бане. Сборы в баню — это нечто грандиозное и торжественное. С утра настраиваешься на банный лад. Между мамой и «губернанкой» идут оживленные переговоры насчет мыла, мочалок, щелока и гребенок. От одних разговоров, от одного взгляда на кучу теплых приспособлений, вроде косыночек и платков, не говоря уже о тех громадных толстых шалях, которые стяжали себе славу известности между всеми нашими знакомыми, — от всего этого уже заранее чувствуешь испарину. Можно подумать, что нам предстоит выехать если не в кругосветное путешествие, то, по крайней мере, за пределы нашего города, до того полно озабоченности лицо суетящейся мамы, и так велик узел, который мы берем с собой.

Мальчики отдаются на папино попечение. Мама умоляет их не дышать ртом, когда они будут возвращаться домой, и молчать. Павел клянется и божится, что он не в состоянии дышать только носом, потому что он у него заложен, а Миша на все мамины советы твердит покорным голосом: хорошо, маменька, слушаю, маменька, а сам распахивает на груди шубу и разевает рот во всю ширину, пугая маму, что вот так он будет ехать всю дорогу назад.