Сани с поднятым верхом и желтою соломенною спинкою сначала отвозят папу и мальчиков, потом являются за нами.

Мы кой-как, смеясь и ссорясь, втискиваемся втроем; громадный узел мешает нам; «губернанка» важно усаживается на козлы, причем m-r Пьер Безухов коварно ухмыляется себе на уме. Николай Кириллыч стоит на крыльце, подергивает, по своей привычке, плечом, улыбается сквозь щетинистые усы стыдливо-слащавой улыбкой и провожает возлюбленную маслянистым туманным взором.

Мы трогаемся. «Ради Бога, шагом, голубчик Петр», — просит мама, которой почудилось, что Гнедышка намерена пуститься вскачь.

Мы с Катей помираем со смеху, мамин страх забавляет нас. Это правда, что Гнедышке иногда приходит в голову резвая мысль скакать галопом, но, во-первых, этот игривый порыв очень скоро проходит; во-вторых, это выходит у нее не только не страшно, но поразительно неграциозно и смешно, потому что она слишком толста, неуклюжа и ленива, вообще, больше похожа на корову, чем на лошадь, — так, по крайней мере, уверяем мы маму. Но маму не разуверишь: ей кажется, что Гнедышка не лишена лукавства, что она только прикидывается такой смиренной, а на самом деле постоянно таит в себе злорадное намерение или опрокинуть экипаж и выбросить седоков на мостовую, или опрометью лететь вперед, наслаждаясь маминым ужасом.

За день до праздника, к нашему великому удивлению, к нам приезжают гостить на все Святки Юлия и Дуня Маютовы.

Они нам не родня. Мама случайно разговорилась с ними однажды, когда приехала за нами в гимназию; узнала, что у них нет матери, что им живется скучно и грустно, пожалела их и привезла к нам. С тех пор они часто гостят у нас. Катя более дружна с Юлией — своей одноклассницей. Я же то очень дружна с Дуней, то мы враги. Мы ссоримся и миримся по нескольку раз в день. Поводом для ссоры большею частию служит какой-нибудь пустяк, например вдруг Дуне приходит фантазия уверять меня, что у нее не серые глаза, а черные. Я выхожу из себя и кричу до хрипоты, уверяя, что она нагло лжет. Юлия и Катя потешаются над тем, что я злюсь из‐за такого пустяка, и называют меня фосфорной спичкой.

— Пусть я фосфорная спичка, — кричу я, — зато я не воображаю себя красавицей, а Дуня воображает, а сама похожа на лягушку, и глаза у нее даже не серые, а зеленые.

— У тебя у самой зееные гьяза, — говорит Дуня, которая сильно картавит, — и кьеме того ты еще зьючка! Ючше быть уёдиной, чем зьючкой!

— Ружье — глаза, ружье — глаза, — дразню я, намекая на то, как Дуня раз зубрила французские слова, и у нее выходило — юзье, гьяза вместо les yeux[884].