Serge, предмет моего увлечения, — юный студент-юрист с выдающейся нижней губой, но в общем довольно симпатичный, с русым хохлом над белым лбом и добрыми глазами. Иначе мы называем его «восторг», потому что он привык этим словом выражать свое удовольствие.

Наконец все мы оделись и, простившись на две недели с гимназией, радостно полетели домой навстречу елкам, навстречу надеждам и мечтам, которые всегда приносит с собою Новый год.

Когда мы с Катей приехали домой, братья Миша и Павел и кузены Ваня и Гриша были уже дома. В доме торопливо оканчивалась предпраздничная уборка: дочь великого Кира, как в шутку называл ее папа, а попросту прачка Кировна — высокая, бледная, тихая и покорная старуха (имевшая привычку громко кричать по ночам, потому что ее «душил домовой») — с сосредоточенным видом мыла окна.

Лакей Николай, маленький человек с плешинкой и с щетинистыми усами, усердно чистил кирпичом дверные ручки и душники. У Николая была дурная привычка ежесекундно подергивать плечом. Эту привычку переняла от него Катя, и поэтому каждый раз, как Катя дернет плечом, мама не преминет заметить ей поддразнивающим лукаво-укоризненным тоном:

— Николай Кириллыч!

Горничная Марья Васильевна, как почтительно называла ее вся остальная прислуга, мыла цветы в зале. Эту горничную, высокую пожилую девушку, черную и рябую, с сросшимися бровями и приплюснутым носом, мы, дети, издавна прозвали «губернанкой» за то, что она имела обыкновение очень добросовестно присматривать за нами (по-нашему это значило — «подсматривать») и докладывать (по-нашему — «доносить») маме про все наши шалости.

Утащишь, бывало, потихоньку лакомств из заповедного шкапчика, «губернанка» каким-то нюхом узнает и донесет. Или, бывало, вечером, когда мы еще были небольшие, уложат нас спать, а папа с мамой уедут к дедушке играть в карты, или папа занимается у себя в кабинете, а мама играет на рояле в зале, а мы, вместо того чтоб спать, затеем сражения при помощи подушек. Увлекшись, мы забываем всякую осторожность, хохочем без удержу, наши орудия-подушки с быстротою стрел перелетают из одного конца спальни в другой. И вдруг в дверях появляется злорадно улыбающаяся голова в сетке, и раздается ожесточенный шепот «губернанки»:

— Вот ужо, погодите, нажалуюсь мамаше!

Тщетно мы с Катей, крепко зажмурясь, с трудом сдерживая прорывающийся хохот, громко храпим, притворяясь спящими; голова в сетке продолжает укоризненно покачиваться, и ехидный голос твердит:

— Беспременно пожалуюсь, вот увидите!

Иногда, тоже в отсутствие папы и мамы, придет на урок учитель музыки Алексей Федорович. И мы вместо урока поднимем страшную возню с ним. Алексей Федорович, недавно только кончивший курс в университете, увлекается играми не хуже нас и бегает за нами, сломя голову, по всем комнатам. Двери хлопают, опрокидываемые стулья гремят; Дамка, жирная, когда-то белая, а теперь грязно-желтоватая от старости, подслеповатая дворняжка, мечется меж нас и бестолково лает. Мы все потные, красные, хохочем как сумасшедшие.