А чистые голоса молодых клирошанок переливаются волнами под высокими сводами. Трогательно звучит песнопение: «Благообразный Иосиф с древа снем пречистое тело твое». И унеслись духом в иной мир, мир ангелов, чуждый земных дрязг и греховных помышлений, я думаю, мне начинает казаться, что действительно сладостно посвятить себя всецело на служение Богу, о Нем одном помышлять, Его прославлять, перед Ним воскурять фимиам молитв… Много картин пронесется… Умиление, нежность, грусть, любовь к отцу и матери и любовь к Богу, сознание величия переживаемых дней и наступающего праздника и сознание безвозвратности исчезнувшего детства, сознание того, что милых, близких сердцу не вернуть, что в этой жизни их уже не увидишь никогда, даже в этот великий праздник, — все это смешивается воедино, и оттого-то сердце трепещет и бьется, как птица, и хочется плакать, и весь этот неописуемый поток чувств излить в молитве и слезах…

Так же и в Рождество Христово. Когда я впервые слышу в церкви: «Рождество Твое, Христе Боже наш», когда я вижу разукрашенную, сверкающую огнями рождественскую елку, те же сладкие детские сны налетают на меня. Былая живая и светлая картина семейной елки ярко восстает в памяти, и мне хочется превратиться в ребенка, и кажется мне, будто прежнее детское чувство, то чувство, которое испытывалось тогда, воскресает в душе…

Незаметно летят Святки. Нам весело… Мы не замечаем времени. Иногда приходит брат Маютовых, длинный некрасивый гимназист, с которым, мне кажется, кокетничает Катя. Он заводит с ней бесконечные разговоры о сердце, о любви и о многих других красивых вещах, а я украдкой наблюдаю за ними и понемногу вывожу заключение, что Маютов неравнодушен к Кате. Иногда придет кто-нибудь из подруг или студент Абст, занимающий нас неисчерпаемыми анекдотами, или товарищ Павла Речняев, которого мама учит говорить по-немецки. Сидит, бывало, Речняев и без конца повторяет одну и ту же фразу: ich bin zufrieden, und zufrieden sein ist am besten[885].

Но особенно мы любили, когда приходила бойкая Маша Ривсова. У нее был чудный голос. Сядет за рояль и, сверкая своими цыганскими глазами, со страстью запоет: «Поймешь ли ты души моей волненье?»… Заслушаешься пения и унесешься мечтой не зная куда, выше земли.

У Маши Ривсовой был брат — Андрей, высокий, белокурый, то и дело краснеющий гимназист в очках. Он, в сущности, очень не прочь был и за барышнями поухаживать, и потанцевать, но любил делать вид, что все это он считает пустяками, что его интересуют только серьезные материи.

Всегда как-то особенно пытливо присматриваясь к нам, он точно хотел разобрать, что такое мы представляем из себя, допрашивал Катю, Юлию, Дуню и меня, что нас интересует, что мы читали и читаем; распространялся о Добролюбове и Белинском, и если мы признавались, что не читали того или другого критика, ужасался и говорил, что мы не живем, а прозябаем; восторгался Щедриным и советовал нам читать его и Достоевского, чтоб научиться мыслить.