Развернув последнюю тетрадь, я записываю: «Ich weiss nicht, was soll es bedeuten, dass ich so traurig bin!»[887] — и застываю в неподвижной мечтательной позе, держа перо в руке и устремив глаза на прекрасный портрет Беатриче, любимой Данте, висящий над моим столом. В прелестных темных глазах Беатриче точно застыл какой-то вопрос, и мне нравится воображать, что она то улыбнется мне, то кивнет, точно хочет что-то сказать.

Злополучные дневники! Сколько бумаги перевела я из‐за них! Исписанные моим размашистым почерком, они были переполнены именами и фамилиями «предметов» — кратковременных обитателей моего непостоянного сердца, описаниями вечеров, на которые мне удавалось попасть, описаниями разговоров с «предметами», мечтаниями, самобичеванием, — увы! — да, — наряду с самолюбованием. Сколько раз, возмущенная своими дневниками, а особенно обилием увлечений, я рвала и жгла тетрадку за тетрадкой, и опять увлекалась, и опять писала, и опять имена и фамилии так и мелькали на исписанных страницах. Кого только тут нет! Тут и реалист со сладкою улыбкою и поэтическими глазами; и белокурый сдержанно-коварно улыбающийся молодой доктор, которого я тоже довольно коварно обманула: получив его карточку, дала ему вместо своей запечатанную в конверт бубновую даму, на оборотной стороне которой написала: «Es ist eine alte Geschichte doch bleibt sie ewig neu…»[888]

Тут и пшют-ветеринар, длинный, как верстовой столб, с прямым пробором и узкими носками; и учитель мазурки, и тапер Мельников, приезжавший из Петербурга и дававший концерт; нужды нет, что он с сединой; ведь нравился же Марии Мазепа! Тут целый ряд студентов университета — большей частью незнакомых; и два студента академии, с которыми я встречалась во время прогулок, — один кудрявый, белокурый, другой красавец брюнет с нерусским типом лица, должно быть болгарин, с высокомерным выражением улыбки и глаз, которые без слов говорят: я уверен, что я победитель! Тут и «рыцарь»! В рыцари свои я посвятила одного провизора с тихим голосом и вкрадчивыми манерами. После посвящения он стал называть меня — Fräulein Eloise[889], а я его «рыцарем». Мы согласились обменяться в знак «верности» стихотворениями собственного сочинения.

Но неугомонный бес проказ шепнул мне, чтоб вместо целого стихотворения я написала только одно слово «угадайте». Написав это слово крошечными буквами на крошечном кусочке бумаги, я завернула его в бесчисленное количество бумажек, запечатала в конверт и отдала рыцарю.

Через несколько времени после этого я получила от него стихотворение, которое начиналось так: «Говорят, что согласились люди нравы изменить» (то есть не обманывать. Он, конечно, намекал на то, что я не сдержала обещания).