— Зьючка, зьючка, зьючка!

Через четверть часа мы опять, как ни в чем не бывало, дружно играем вместе в куклы, в чет или нечет, в бирюльки, в домино и то и дело ломаем дужку. Как только она проиграет, так мы снова сейчас же опять ломаем дужку (за неимением дужки — хлебную корочку), и опять каждая про себя изыскивает способ так заговорить противницу, чтоб она забыла сказать: «беру да помню!»

С приездом Юлии и Дуни нам всегда делается гораздо веселее. Мы делимся гимназическими впечатлениями. Сколько смеха, проказ! Иногда с утра до вечера играем в лото на конфеты, в короли, в пьяницы, в зеваки, в веришь-не-веришь, в судьбу; если в дурачки, то непременно с плутованьем; иногда без конца пишем вопросы и ответы, или же «он, она, что делают, где, когда, и что скажет свет». Павел и Миша нередко принимают благосклонное участие в наших играх. Но до елки еще некогда заниматься этими играми, это потом, а пока надо клеить цепи, коробочки, звезды, нанизывать конфеты и украшать елку.

Чудная, милая рождественская елка! Я люблю тебя! Твои зеленые иглы, твой запах, украшающие тебя свечки и те безделушки, которыми обыкновенно увешивают тебя, — все напоминает мне детство, юность и милых, близких сердцу, которых забыть невозможно!

Никогда, о, никогда не просыпается в душе столько трогательных воспоминаний детства и юности, как в дни великих праздников в Рождество, но еще более в Пасху!

Когда я стою в церкви и впервые слышу полное таинственной торжественности пение «Се жених грядет в полунощи» или «Чертог твой вижду, Спасе мой, украшенный», а позднее за пасхальной заутреней: «Христос воскресе из мертвых», почему меня объемлет такой сладкий трепет?

Не одно только религиозное чувство, не одно сознание торжественности наступающего великого праздника вызывает этот трепет…

Нет, тут целый поток чувств, целый мир сладких детских снов…

Вспоминаешь, как прежде, когда была ребенком, встречала и проводила этот праздник, вспоминаешь любовь и ласки отца и матери, уже сошедших в могилу… Всегда вспомнится, как, бывало, в Великую Пятницу встанешь ночью при первом ударе колокола, торопливо оденешься и, дрожа от холода и от волнения, спешишь с мамой и Павлом по полутемным улицам к заутрене в женский монастырь. А там таинственно скользящие черные фигуры монахинь, таинственно дрожащие, рассыпавшиеся по всей церкви огоньки свечек… И на хорах те же огоньки и те же темные фигуры… Бесшумно двигаются они около плащаницы, поправляют свечки, перебирая четки, чуть шевеля губами, кладут земные поклоны… Я люблю всматриваться в их бледные бесстрастные лица и, ловя выражение их смиренно потупленных глаз, стараюсь догадаться, что таится под этими строгими черными клобуками, под этими мантиями: полный мир, отречение от всего земного, помыслы только о Боге, или раскаяние в совершившемся, непоправимом, тоска по миру, борьба, томление и отчаяние…