У меня такой плачевный вид, что на меня смешно смотреть.

Катя не без коварства утешает меня французской пословицей: «Fais-toi rare, et on t’aimera»[886]. Мама же говорит, что папа позволил взять меня на спектакль к Дарловым второго января, а на масленице у них предполагается костюмированный вечер, — папа тоже разрешает… У меня захватывает дух от восторга.

— Придумывай костюм! — говорит мама, — Катя хочет грузинкой, а может быть маркизой, а ты? Верно, что-нибудь фантастичное?

Я бы не прочь облечься в костюм пажа или трубадура, но ведь папа будет против мужского костюма, поэтому после некоторых колебаний я останавливаюсь на костюме русалки и вместе с мамой обсуждаю подробности: нужен белый стеклярус — брызги воды, жемчуг, кораллы морского дна, раковинки, рыбки, которые должны запутаться в длинных травах, водяные лилии…

Мама сообщает еще одну приятную новость: в день ее рождения, третьего января, у нас будут танцы с «настоящими» кавалерами. Не только русалка, но даже скрытная маркиза не могут удержаться от улыбки удовольствия.

Наконец мы пообедали. Вечер. Катя, нарядившись в воздушное голубое платье, сшитое не Авдотьей Никаноровной, а другой, более модной портнихой, уезжает с папой и мамой встречать Новый год.

Я знаю, что там будет очень весело. Ярко освещенная зала, оркестр, пары, носящиеся в вихре вальса, поднятые бокалы искрящегося шампанского в ожидании торжественного боя часов, потом шумные поздравления, и опять танцы, танцы — все это я представляю себе и, вздыхая, прохаживаюсь по опустевшей маминой спальне. Запах духов, искусственная роза на туалете да брошенная на стул лопнувшая перчатка — одни говорят еще о только что происходивших сборах на вечер.

Живописец и поэт спят. Павел и Миша в своей комнате. Из девичьей раздается сдержанный говор прислуги, занятой чаепитием. Слышно, как щелкает сахар; иногда наступает молчание.

Я направляюсь в комнату братьев, чтоб предложить Мише поиграть со мной в рамс, но когда я увидела Павла, зарывшего нос в своих любимых классиков, и Мишу, беседующего с посетившею его музою, то есть, попросту сказать, увлеченного стихотворством, мне вдруг стало скучно, и я решила, что лучше скорее лечь в постель, чтоб поскорее прошел этот бал, на котором меня нет, чтоб поскорей наступило завтра, потом чтоб поскорей наступил вечер второго января, когда мы поедем к Дарловым, где всегда бывает так страшно весело, где всегда пляшут до солнечного восхода, где Serge — мой постоянный кавалер в мазурке.

Но придя в свою комнату, вместо того чтоб лечь, я отпираю тот ящик комода, где хранятся самые интересные мои сокровища: том стихотворений Алексея Толстого, альбом с картинками и стихами, написанными подругами на память; некоторые записки от них же — наиболее замечательные; несколько любимых карточек, например — Моцарт у рояля, Бетховен, Байрон, Шекспир и его муза, ангел, несущий «в объятьях душу младую для мира печали и слез», и тому подобное; воспоминанья о вечерах в виде цветов и бантиков, довольно аляповатые стихотворения собственного производства и кипа тетрадей дневника.