Меня он особенно донимал, называл «дитей», «зыбью», уверял, что я несосредоточенная, как птичка, что я отношусь ко всему «без анализа», что я барышня сороковых годов, Ольга Ларина и Марфинька «в совершенстве».

— Вот уж неправда! — протестовала я. — Разве дитя станет сокрушаться о своих грехах?

— А вы?.. сокрушаетесь?

— Конечно! И даже очень часто! Кроме того, у Ольги Лариной и Марфиньки, вероятно, никогда не бывало меланхолии, они никогда не размышляли о суете всего земного.

— У вас меланхолия?! Полноте!

— Бывает, очень часто бывает, всегда почему-то по утрам: иной раз проснусь, сяду на постели и долго, долго так сижу и думаю: как все в жизни ничтожно. Танцы, наряды, увлеченья — все суета сует… Скучно: сегодня, как завтра, завтра, как сегодня. Неужели всегда такое однообразие до конца? Хоть бы что-нибудь из ряда вон выходящее… Это не настоящая жизнь! Не стоит и вставать. Лучше спать.

— Ну? — не без любопытства вопрошал Андрей.

— Ну а потом, как только стряхнешь с себя сон, встанешь и умоешься, сейчас же всю эту меланхолию и апатию как рукой снимет, и опять все кажется ужасно интересным, все до мелочей.

— И танцы?

— Конечно, и танцы! Они-то всего интереснее! — восторженно говорю я. — Например, мазурка. Ведь она — сама жизнь! Оттого я так и люблю ее. Что вы так смотрите? Не воображайте, что вы меня понимаете! Чужая душа — потемки!

— Только не ваша! — с усмешечкой возражает Андрей. — Ваша хрусталь: вся тут, как на ладони, увлекающаяся, изменчивая, зыбь…

— Неправда! Неправда! Не воображайте! Человеческое сердце загадочно, как море, а особенно сердце женщины, — с важностью прибавляю я.

Иногда, когда я бываю в особенно шаловливом настроении, тогда я вдруг прерываю поток его обличений неожиданным задорным вопросом: «У вас пекли сегодня оладьи?»

Или так же неожиданно сообщаю: «У нас сегодня лягушек жарили на сковороде. Очень вкусно! Вы пробовали когда-нибудь?»

— Нет, не пробовал! — сердито отвечает Андрей, краснея до корней волос, и замолкает с мрачным видом.

Но я не унимаюсь. Мне хочется в отместку хорошенько раздразнить его, и я продолжаю умышленно перелетать с предмета на предмет, как «несосредоточенная птичка», то говорю про лягушек, то про ландыши, распустившиеся в саду, то про оладьи, то про облака…

— Ах, дитятко, дитятко, — говорит наконец Андрей, — ах, Марфинька! — и смотрит на меня с обидным сожалением.

Вот незаметно подкрался канун Нового года.

Юлия и Дуня ушли до завтра к отцу. Катя, немного волнуясь в ожидании бала, с утра в несколько приподнятом мечтательном настроении: она наигрывает и напевает увлекательный вальс «Белые снежки», чаще, чем обыкновенно, смотрится в зеркало и роется в кардонке с искусственными цветами, но все-таки может и завтракать, и обедать. Я бы не могла, разве только пирожное…