Когда мы пролетели над Державинским сквером, громадный Державин зашевелился на своем чугунном пьедестале, так что лежавший в складках его одежды снег посыпался вниз. Закачалась вдохновенно поднятая к небесам голова, поднялась тяжелая рука, чугунный палец показал мне вверх на небо, и поэт произнес торжественным голосом: «Звездам числа нет, бездне — дна»…[892]

А вот и моя гимназия. Она дружелюбно глядит всеми своими окнами, но вряд ли видит, в какое великолепное и, может быть, не лишенное опасности путешествие пустилась одна из ее питомиц, принадлежащая к числу самых неугомонных.

Наконец, мы за городом.

Луна освещает нам путь и по временам дурачится: то закувыркается, как большой золотой блин, то спрячется за облачко, то выглянет и дразнится, лукаво посмеиваясь.

Мы обгоняем быстро бегущие облака. Они приветливо говорят нам: добрый путь!

Поля, реки, леса, деревушки, горы, овраги так и мелькают.

Наконец, кончено наше путешествие, ветер опускает нас на землю.

Мы в родном лесу елки, в чудном большом лесу, окутанном инеем и снегом.

Как заскрипели, как застонали от восторга старые ели, сосны, пихты и кедры, увидев нашу елку! Как восхищались другие молоденькие елки ее нарядным убором!

Редко разбросанные по сторонам, утопающие в сугробах дубы, березы, осины и липы, лишенные листьев, одетые лишь снегом да ледяной бахромою, кивали ей: «Здравствуй, здравствуй, родная!»

— Хочу встретить с вами Новый год, — сказала елка, — и она, — указала она на меня, — хочет тоже. Ее не взяли танцевать. Надо позаботиться, чтоб она не скучала.

Луна поднялась высоко над лесом. Прозрачные льдинки, повисшие на ветках, задрожали и засверкали разноцветными огоньками, точно свечки на рождественской елке. Засверкали звезды, и снежная пыль вокруг заискрилась бесчисленными блестками… Куда ни глянешь, везде искры, везде огни, везде блеск, точно огромная великолепная люстра качается на невидимых цепях. Такого роскошного освещения не видала ни одна большая зала! Такой дивной музыки тоже не бывало ни на одном балу! На большой поляне вокруг старого дуба сгруппировался громадный оркестр… кавалергардов. Они улыбнулись мне, как старой знакомой. Бледный Гюбнер, капельмейстер, стоя посредине на ледяной глыбе, помахивал своей палочкой, точно чародей волшебным жезлом, и звуки вальса «Белые снежки» лились и текли, и звали за собою, и на ветках сидели воробьи, снегири и галки и чириканьем, свистом и карканьем так искусно аккомпанировали кавалергардам, что, наверно, даже тонкое ухо Алексея Федоровича не уловило бы тут ни малейшего диссонанса.