Но вот к вере, в храм, пришли за эти дикие годы, увы, немногие. Не веря уже никому и ничему. Да еще и не приступив даже к прополке в душе своей сорняков многолетней атеистической советской пропаганды, десятилетиями пытавшейся свести православие в России на нет.

Вот и на сей раз в церкви было вместе с батюшкой, алтарником, хором из трех женщин, не более двадцати человек. Слева в притворе в преобладающем большинстве стояли женщины. В основном, местные жительницы – пенсионерки. Мужей многих из них сгубила водка. И глядя на этих изработавшихся, измочаленных жизнью женщин, со строгими печальными лицами, вспоминалось отчего-то стихотворение поэта, имя которого я забыл: «У кого нога кривая. У кого болит живот. Только лошадь ломовая, всех прекраснее живет…» и еще строка из стихотворения Шемшученко: «Мы все вспоминаем о Боге, когда никому не нужны…» и запомнившееся четверостишие из Анатолия Змиевского: «Бог обойдется и без нас, как без планетной свиты – Солнце, а мы без Бога ни на час и ни на миг не обойдемся».

Справа в притворе стояли мужчины. Из дачников – я один. Два – три новых трудника, да староста храма Сергей Карандин.

Ваня, старший сын старосты, которому было лет четырнадцать, уже служил алтарником, помогая молодому, чрезвычайно серьезному батюшке, отцу Николаю. Коего, несмотря на его густую черную, красиво подстриженную бороду, хотелось назвать не батюшкой, а сынком.

Дочь Сергея Карандина, Вероника, младше Вани, наверное, года на два, пела в церковном хоре. Руководила им аккуратная старушка, приезжающая из Иркутска вместе с батюшкой, поскольку жилье отцу Николаю, по его же просьбе, было решено построить уже после завершения строительства храма, чтобы не отвлекать от дел более важных и без того малые силы строителей.

Младшая дочь Сергея, Люда, была калекой с рождения. У нее не двигались ноги. Да и руки с телом слушались ее не очень-то. Она, опрятно одетая, в белой чистой косыночке, из-под которой на спину спадала русая коса, сидела в инвалидном кресле-каталке, за спинкой которого стоял ее отец. Высокий, симпатичный, с добрым лицом и мягкой светлой бородкой человек. Время от времени он то поправлял дочери ноги, ставя их на специальную подножку, то чуть приподнимал или опускал спинку кресла, стараясь создать более удобное для долгого сидения положение. Ноги Людмилы, когда Сергей, наклоняясь, поправлял их, напоминали мне ноги кукол-марионеток, набитые опилками или ватой, так они были безжизненны и беспомощны.

Глядя на эту несчастную девочку, я всегда испытывал к ней острое чувство жалости. И частенько эта острая жалость возвращала меня в детство…