Вспоминалось, например, что обычно в ноябре, перед началом зимы, мы с отцом, из нашего поселка под Ангарском ездили на городской рынок торговать мясом заколотого бычка или борова. Причем очень часто, узнав о готовящемся забое (отец не мог сам убивать, выращенных им животных и просил об этом своего приятеля-бурята, живущего в соседнем бараке), мы с моей младшей сестрой, движимые чувством жалости к обреченной на смерть скотине, тайно от родителей выгоняли ее из стайки, в надежде на то, что та куда-нибудь убежит. Но, как правило, попытки наши были тщетны, потому что животные вскоре, побродив по поселку, возвращались к загону, где им давали корм…

На рынке мне всегда очень нравилось. Там было много народа. Много небольших разноцветных деревянных киосков, со стеклянными, разделенными множеством перегородок витринами. В киосках этих торговали всякой всячиной, в том числе и конфетами с пряниками. В толпе народа беспрепятственно сновали и воры-«щипачи». Все знали, что это воры. Но их никто не трогал и не останавливал, даже редкие милиционеры, возникающие иногда среди базарной толчеи. И только время от времени где-нибудь в гуще народа вдруг раздавался истошный крик какой-нибудь деревенской бабы, уже расторговавшейся и готовой укатить рейсовым автобусом в свою деревню, но вознамерившейся перед отъездом купить подарки всем своим домочадцам: «Караул! Ограбили! Люди добрые, что же это деется?! Воруют среди бела дня!» Вдогон истошному крику раздавалась трель милицейского свистка. И возле потерпевшей оказывался один или два милиционера, начинавшие расспрашивать ее. Где она держала деньги? Сколько их было? Что собиралась купить? Где хранила выручку? После беглого опроса на месте, ее уводили в милицию – писать заявление о краже…

Впрочем, воров почти никогда (во всяком случае, я такого не припомню) поймать с поличным не удавалось. Они к тому времени уже успевали раствориться в толпе. Через какое-то время, появляясь вновь и отличаясь ото всех, прежде всего, по одежде, по независимой, высокомерной даже, манере говорить со всеми, в том числе и с милиционерами, как бы выражая этим свою особость, неуязвимость и презрительное отношение ко всем и всему. Они были одеты в добротные, распахнутые на все пуговицы габардиновые пальто. Из-под пальто были видны двубортные бостоновые костюмы в полоску, светлые рубашки, в расстегнутом отложном вороте которых почти обязательно виднелось несколько сине-белых полос тельняшки. Брюки костюма обычно заправлялись в до блеска начищенные хромовые сапоги. Кепка восьмиклинка, из того же материала, что и костюм, дополняла наряд. С какой-то вальяжной ленцой, будто бы даже брезгливо, пробуя у торговок семечки или кедровые орехи, эти щеголи, блестя, почти обязательной золотой фиксой, демонстративно то и дело поглядывали на циферблаты наручных часов, большую редкость по тем послевоенным временам, и, как бы нехотя, прислушивались к шуму создаваемому обворованной бабой.