Время от времени, к ворам подбегали мальчишки-«шестерки», приблизительно моего, в десять – одиннадцать лет, возраста. Отличались они от моих сверстников и меня постоянно бегающими глазами, нагловатой напористостью, если с кем-то возникал спор, невероятной шустростью, когда они могли мгновенно раствориться в толпе, да еще пергаментной кожей, такой же, как у их покровителей, по-видимому, ставшей таковой от питья чифира.

Одеты «шестерки» были так себе. Не богаче меня. И больше походили на попрошаек, давящих на жалость или голодных, драчливых воробьев. Подбегая к ворам и что-то быстро говоря им на ухо, для чего им приходилось тянуться вверх, поднимаясь на цыпочки, они попутно прикуривали от их папирос свои чинарики, подобранные где-нибудь с асфальта рыночной площади.

«Шестерки» мне не нравились. В основном из-за их нахальных рож, особенно когда они задирали кого-то на рынке кучей, бывало даже, и человека много старше их. Да еще – из-за их пустых, ничего не выражающих глаз. А вот воры, и особенно их одеяние, или, как они сами называли: «Прикид», нравились очень. Тем более, как сообщили мне наши поселковые сорванцы, у каждого из них за голенищем сапога должна была быть финка с красивой наборной ручкой.

Я мечтал, что, когда вырасту, обязательно куплю себе такой же вот бостоновый костюм в полоску, серое габардиновое пальто в елочку, тельняшку, шелковую рубашку с отложным воротником, наручные часы. И, само собой разумеется, за голенище сапога засуну финку. А золотую коронку на зуб ставить не буду – дорого. Хотя из золотинок от конфет мы с дворовыми ребятами себе такие фиксы на зуб делали.

И если воры, в основном своей кажущейся независимостью ото всех и вся, вызывали у меня скрытое восхищение, крикливые торговки нахваливающие свой товар, отторжение, то еще одна категория постоянных обитателей рынка вызывала острую жалость. Это были калеки-фронтовики.

Многие из них попрошайничали. И я всегда, если у меня была хоть какая-то мелочь, подавал им, бросая монеты в жестяные банки из-под консервов, стоящие рядом с ними на асфальте. Иногда, так и не купив из-за этого сахарного петушка на палочке. (Деньги, на покупку подобных изысков после первой выручки мне выдавал отец.)

Столько лет прошло, а я до сих пор отчетливо помню одного морячка, с того рынка моего детства. Он всегда был в черном бушлате, не застегнутом только на самую верхнюю пуговицу. И в этом пространстве, чуть ниже открытой мощной шеи, был виден небольшой треугольничек всегда чистой тельняшки. Кроме того, несмотря уже на нешуточный морозец, он неизменно носил бескозырку, надвинутую почти до бровей, с развевающимися сзади его коротко остриженной головы лентами Черноморского флота.