Кевин слегка улыбнулся.

– Абсолютно.

– То же самое говорили о Мигеле Эспиноза. Что ты выбрал его, потому что он латинос.

– Суперлатинос? Оставь я в стороне цветные сообщества, они сказали бы, что я проявил расовую дискриминацию.

– Но настоящей причиной стало то, что у него была такая светлая голова в учебе, верно? Он перепрыгнул целый класс. И все эти головокружительно высокие оценки в государственных проверочных работах и на PSAT[202].

– Каждый раз, когда он с кем-то заговаривал, выяснялось, что он просто пытался использовать слово «эшелон» в предложении.

– Но ты ведь знаешь значение слова «эшелон». Ты знаешь кучу серьезных и важных слов. Именно потому ты считал, что это очень весело – писать целые сочинения из трехбуквенных слов.

– Прекрасно. Значит, дело не в том, что я завидовал. Если я правильно уловил смысл твоего скучного допроса с пристрастием, именно на это ты намекаешь.

Я замолчала на минуту; знаешь, он действительно выглядел скучающим. Создатели документальных фильмов типа Джека Марлина, криминологи, набрасывающие свои бестселлеры, завучи, учителя и священники, дававшие интервью в новостях, твои родители, Тельма Корбитт, Лоретта Гринлиф – все эти люди постоянно думали и говорили о том, почему К.К. это сделал; все, за примечательным исключением нашего сына. Это была еще одна тема, которая Кевина просто не интересовала: он сам.

– Работник столовой, – снова подняла тему я. – Он не вписывается в общую модель. (Я всегда чувствую себя глупо, потому что не помню его имени.). – Его ведь не было в списке?

– Сопутствующие потери, – сонно сказал Кевин.

– А еще, – произнесла я, решив сказать что-то, способное его оживить, – я знаю твой секрет про Лору Вулфорд. Она была красивая, правда?

– Избавил ее от хлопот, – промямлил Кевин. – Первые признаки морщин – и она все равно сама бы себя убила.

– Очень, очень красивая.

– Ага. Спорю, что зеркало этой девчонки совсем выбилось из сил.