Кевин наклонился вперед и доверительно понизил голос:
– Насколько сильно тебя интересовало, какие девушки мне нравятся, а какие нет, пока я не трахнул парочку? Насколько сильно ты интересовалась тем, что происходит в моей голове, пока это не выходило наружу?
Боюсь, в тот момент я несколько вышла из себя.
– Ты хочешь, чтобы я тебя жалела? – спросила я голосом, который разнесся по комнате; охранник в родинках обернулся на нас. – Что ж, сначала я пожалею Тельму Корбитт и Мэри Вулфорд. Семьи Фергюсонов и Рэндольфов, Улановых и Эспиноза. Мое сердце разобьется из-за учительницы, которая в лепешку расшибалась, чтобы проникнуть в твою драгоценную голову, из-за баскетболиста, что едва может ходить, и даже из-за работника столовой, с которым я не была знакома; а потом посмотрим, останется ли во мне жалость по отношению к тебе. Может, и останется, но тебе положены только крохи с моего стола, и даже за эти крохи ты должен считать себя счастливчиком.
– На на-на на-
И он рассмеялся. Ох, Франклин. Каждый раз, когда я выхожу из себя, он выглядит таким довольным.
Признаю, сегодня я пыталась его взбесить. Я решила заставить его почувствовать себя приниженным – не глубокой, темной и непроницаемой тайной Нашего Современного Общества, а объектом насмешек, над которым глумятся из-за его собственного идиотизма. Потому что каждый раз, когда Кевин выходит на поклон в образе Воплощения Зла, он раздувается еще больше. Каждое брошенное в его сторону оскорбление – нигилист, дегенерат, лишенный нравственности, развращенный или испорченный – придает объем его костлявой фигуре лучше, чем это делали мои сэндвичи с сыром. Неудивительно, что он становится все шире: он ест на завтрак обильные порции осуждения, которые поставляет ему окружающий мир. Я не хочу, чтобы он чувствовал себя неизмеримой, преувеличенной аллегорией знаковой для его поколения неудовлетворенности; я не желаю позволять ему рядить грязные подробности его пошлой, дрянной, мишурной, банальной выходки в пышную мантию Бесконтрольной Сегодняшней Молодежи. Я хочу, чтобы он почувствовал себя еще одним жалким, слишком понятным, недоделанным, самым обыкновенным тупым парнем. Я хочу, чтобы он чувствовал себя глупым, сопливым, незначительным, и последнее, что мне хотелось бы выдать, – это то, сколько времени я ежедневно трачу на то, чтобы понять, что же движет этим мальчишкой.
Мои язвительные замечания насчет того, что он был влюблен в Лору – это лишь обоснованное предположение. Хотя любой намек на то, что его грандиозная жестокость растет из мишурного разбитого сердца, непременно должен был вызвать его негодование, я, если честно, не уверена, насколько влюбленность Кевина в Лору Вулфорд имела отношение к