В общем, я согласилась, и без особого восторга ждала, что мне придется литрами изымать у них ликер «Южный комфорт»[204]: я бережно хранила воспоминания о горячих глотках, тайком сделанных из плоских фляжек за занавесом на сцене старшей школы имени Уильяма Хорлика в Расине. Мне никогда не хотелось ввязываться в роль Большой Противной Кайфоломщицы, и я подумала: а нельзя ли мне тихонько отвернуться и смотреть в другую сторону, если дети буду вести себя осторожно и не станут напиваться в стельку.

Разумеется, я была наивной, и «Южный Комфорт» оказался самой мелкой проблемой администрации. На подготовительной встрече за неделю до события первое, чему обучали наблюдателей, было умение распознать пузырек с крэком[205]. И что еще более мрачно, преподавательский состав до сих пор очень переживал по поводу пары инцидентов, произошедших в стране в начале календарного года. Может, выпускникам восьмого класса всего по четырнадцать лет, однако Троннилу Мэнгаму было всего тринадцать, когда в январе того года в Уэст-Палм-Бич он на виду у всей средней школы застрелил своего одноклассника, потому что тот был должен ему 40 долларов[206]. Всего три недели спустя в Бетеле, штат Аляска (об этом неловко говорить, Франклин, но я помню все эти случаи, потому что, когда в Клэвераке становится не о чем говорить, Кевин часто возвращается к пересказу своих любимых историй на ночь), Эван Рамси взял дома дробовик 12-го калибра, убил прямо за партой популярного в школе ученика-спортсмена, обстрелял школу, а потом методично выследил и уложил на месте директора старшей школы[207].

Конечно, с точки зрения статистики, для страны, в которой 50 миллионов школьников, эти жертвы представлялись незначительными, и я помню, как ехала после того собрания домой и жаловалась тебе на слишком сильную реакцию учителей. Они стенали по поводу нехватки денег в бюджете на установку металлодетекторов, но зато целый штат наблюдателей обучали тому, как обыскивать каждого ребенка на входе. И я позволила себе немного либерального негодования (которое всегда вызывало у тебя отвращение).

– Ну конечно, черные дети и дети-латиносы годами стреляют друг в друга в каких-нибудь захолустных школах в Детройте, – высказывалась я за поздним ужином тем вечером, – и все это происходит как бы между прочим. Несколько белых детей из среднего класса, из защищенной среды – своя телефонная линия, свой телевизор в комнате – дети из пригорода устраивают стрельбу – и вдруг это становится чрезвычайной ситуацией национального масштаба. И кроме того, Франклин, ты бы видел, как жадно родители и учителя все это выслушивали. – Моя порция фаршированной куриной грудки начала остывать. – Ты никогда не видел столько самомнения, а когда я разок пошутила, они все повернулись ко мне с лицами, на которых было написано «это не смешно», как служба безопасности в аэропорту, когда кто-нибудь пошутит, что у него бомба в чемодане. Им всем нравится мысль о том, что они находятся на переднем крае и занимаются чем-то ох-ах каким серьезным, а не просто присматривают за детьми на вечеринке с танцами; я тебя умоляю, им просто хочется быть в центре внимания всей страны, чтобы можно было поучаствовать в обычной политике истерии. Готова поклясться, что в каком-то смысле все они испытывают зависть, потому что в Мозес-Лейк, и в Палм-Бич, и в Бетеле это случилось – а что не так с Гладстоном, почему и мы не можем пережить такое. Как будто все они втайне надеются: при условии, что Джуниор и детка Джейн смогут ускользнуть без единой царапины, разве не круто было бы, если бы танцы в восьмом классе превратились бы в массовую драку, и мы все смогли бы попасть в новости на ТВ до того, как весь этот пошлый номер устареет…