Ты велел мне ехать осторожно. Ты сказал, что она уже в больнице, и прямо сейчас я ничего не могу сделать. Ты сказал, что жизнь ее вне опасности. Ты повторил это несколько раз. Все сказанное было правдой. Потом ты сказал, что с ней «все будет хорошо», и вот это оказалось неправдой, хотя многие люди, приносящие дурные вести, совершенно не способны устоять перед потребностью высказать столь беспочвенные утешения.
У меня не было выбора – мне пришлось ехать осторожно, потому что транспортный поток на мосту Джорджа Вашингтона едва двигался. Когда я наконец увидела в приемном покое больницы твое опавшее лицо, я поняла, что ты все-таки любил ее, и отругала себя за то, что когда-либо в этом сомневалась. К моему облегчению, Кевина не было с тобой, иначе я могла бы выцарапать ему глаза.
Редко случалось, чтобы твои объятия так мало меня утешали. Я продолжала обнимать тебя все крепче, чтобы хоть что-то почувствовать – как выжимаешь пустой тюбик крема для рук, пока он не засвистит.
Она уже в операционной, объяснил ты. Пока я добиралась, ты отправил Кевина домой, потому что теперь оставалось только ждать, и незачем было заставлять его чувствовать себя еще хуже, чем сейчас. Но я задумалась: а не прогнал ли ты его из больницы, чтобы уберечь от меня.
Мы сидели на тех же металлических стульях цвета морской волны, на одном из которых я мучительно ждала, что Кевин расскажет врачам, как я сломала ему руку. Может быть, с тоской предположила я, все последние восемь лет он
– Я не понимаю, что произошло.
Я говорила спокойно. Я не кричала. Ты ответил:
– Я вроде все тебе рассказал. По телефону.
– Но это бессмыслица. – Мой тон совершенно не был вздорным – он был просто озадаченным. – Зачем она… что она вообще делала с этим средством?
– Дети, – пожал плечами ты. – Играла. Наверное.
– Но… Она ведь… ох… – Мой разум то и дело отключался. Мне пришлось заново восстанавливать в своей голове то, что я хотела сказать, повторять себе наш разговор, где мы были, что говорили дальше… Санузел. Да.
– Она сейчас сама ходит в туалет и в ванную, – снова заговорила я. – Но ей не нравится там находиться. Никогда не нравилось. Она не стала бы там
Зарождающаяся настойчивость в моем голосе, должно быть, звучала рискованно. Мы отошли назад от опасной черты. Селия еще в операционной. Мы не стали ссориться, и ты держал меня за руку.
Появился врач – мне показалось, что прошли долгие часы. За это время ты дважды звонил домой по сотовому телефону – так, чтобы я не слышала, словно хотел меня пощадить; и ты купил мне кофе в автомате у стены, и сейчас его поверхность была покрыта морщинистой пленкой. Когда медсестра указала на нас хирургу, я внезапно поняла, почему некоторые люди боготворят своих врачей и почему врачи склонны чувствовать себя подобными богам. Но бросив один-единственный взгляд на его лицо, я увидела, что он не очень-то ощущает себя подобием бога.