– Знаешь, эти машины – метафора всей страны, – продолжила я. Я была поставлена в известность, что такого рода разговоры бесят моего сына, но может быть, именно поэтому я его вела – так же, как потом буду упоминать Дилана Клеболда и Эрика Харриса в Клэвераке: просто чтобы его позлить. – Они поднимаются над дорогой выше и объемнее всех остальных и обладают такой мощью, с которой никто не знает, что делать. Даже их очертания… Они напоминают мне толстых людей в торговых центрах, которые ковыляют по ним в своих квадратных шортах-бермудах и гигантских кроссовках на толстой подошве и пихают в рот бесконечные булочки с корицей.

– Угу, ясно; ездила когда-нибудь на таком? – Я признала, что нет. – Так что ты о них знаешь?

– Я знаю, что они занимают слишком много места на дороге, жрут бензин, иногда переворачиваются…

– Какое тебе дело до того, что они переворачиваются? Ты все равно ненавидишь этих людей.

– Я не ненавижу…

– Номер на одного! – Тряхнув головой, он захлопнул за собой дверцу фольксвагена. В следующий раз, когда я предложила подвезти его вверх по холму, он отмахнулся.

Было что-то странно невыносимое в тех двух часах, которые он и я иногда проводили дома, пока твой внедорожник не вплывал в гараж. Вроде бы это должно быть достаточно просто в таком огромном скошенном пространстве из тика; однако неважно, где именно в доме устраивался каждый из нас, – у меня никогда не исчезало ощущение его присутствия; подозреваю, точно так же он ощущал мое. В отсутствие буфера в виде тебя и Селии пребывание только нас двоих в доме ощущалось как… Мне на ум приходит слово «обнаженность». Мы почти не разговаривали. Если он уходил к себе в комнату, я не спрашивала его про домашние задания; если к нему заходил Ленни, я не спрашивала, чем они занимаются; а если Кевин уходил из дома, я не спрашивала куда. Я говорила себе, что родители должны уважать личную жизнь подростка, но я также знала, что трушу.

Этому ощущению обнаженности способствовало кое-что реальное. Я знаю, что у подростков бурлят гормоны и все такое. Я знаю, что мастурбация – это нормальное, жизненно необходимое облегчение, безвредное и приятное занятие, которое нельзя клеймить как порок. Но я всегда считала, что для подростков – а если серьезно, то для всех людей – это развлечение, которое следует скрывать от посторонних глаз. Мы все это делаем (ну, или я делала это раньше – да, иногда делала, Франклин, а ты как думал?); все мы знаем, что мы все это делаем; но как-то не принято говорить: «Милый, не присмотришь за соусом для спагетти, пока я пойду помастурбирую?»