– Ладно, – сказала я. – Назовем это несчастным случаем. Ты можешь даже сказать ему: боюсь, твоя мать в субботу забыла убрать в шкафчик средство от засоров. В конце концов, он знал, что я чистила засор в этом стоке. Но взамен ты пообещаешь мне вот что: мы некогда больше не оставим Кевина наедине с Селией. Даже на пять минут.
– Прекрасно. Готов поспорить, что Кевин сейчас и сам не особо хочет быть нянькой.
Я сказала, что мы встретимся дома; вежливое прощание далось мне с трудом.
– Ева! – крикнул ты мне в спину, и я обернулась. – Ты знаешь, что я обычно не большой энтузиаст по части мозгоправов. Но может, тебе стоит с кем-то поговорить. Я думаю, тебе нужна помощь. Это не обвинение. Это просто… в одном отношении ты права: дело принимает серьезный оборот. Боюсь, что тут я ума не приложу.
И это была правда.
Следующие две недели в доме стояла зловещая тишина; Селия все еще лежала в больнице. Мы с тобой мало разговаривали. Я спрашивала, что приготовить на ужин; ты отвечал, что тебе все равно. В отношении дочери мы по большей части обсуждали логистику – кто из нас и когда к ней поедет. Хотя казалось разумным ездить туда по отдельности, чтобы большую часть дня у нее была компания, правда состояла в том, что ни один из нас больше не хотел сидеть рядом с другим в твоем перегретом внедорожнике. Вернувшись домой, мы обсуждали подробности ее состояния, и хотя эти подробности были горькими (за энуклеацией[237] – лингвистический урок, который я бы с радостью пропустила, – последовала инфекция, которая еще больше повредила зрительный нерв и исключила возможность трансплантации), обсуждение фактов хоть как-то подпитывало пустое чрево нашего общения. В поисках окулиста на период диспансерного наблюдения я ухватилась за врача по имени Крикор Сахатьян из Верхнего Ист-Сайда. Армяне заботятся друг о друге, уверила я тебя. Он уделит нам особое внимание.
– То же самое сделал бы доктор Кеворкян[238], – проворчал ты, прекрасно зная, что крестный отец эвтаназии был единственным армянином, которого мое консервативное сообщество неохотно называло «своим». И все же я была благодарна за этот диалог, который почти что можно было счесть подтруниванием, при явном недостатке оного в наших разговорах.
Я помню, что вела себя очень хорошо: я ни разу не повысила голос; когда ты едва прикасался к еде, я ни разу не сказала, что мне стоило больших хлопот ее приготовить. Готовка. Я старалась не слишком шуметь, приглушая рукой звон задетой кастрюли. Что касается необъяснимо жизнерадостного поведения Селии в больнице, я много раз проглатывала восхищенные реплики, потому что они казались мне неприличными – словно ее невероятное добродушие было оскорблением для простых смертных, которые совершенно обоснованно воют от боли и становятся раздражительными во время выздоровления. Казалось, в нашем доме похвалы, которые я произносила в адрес дочери, всегда путали с хвастовством от моего имени. На протяжении всего этого периода я прилагала согласованные усилия, чтобы