Это была легкая часть. Я посмотрела прямо на него.

– Я подумала, что ты, возможно, чувствуешь себя ответственным.

Он без всякого страха бросил на меня беглый взгляд, и я оказалась лицом к лицу со своим собственным носом с широкой переносицей, своей узкой челюстью, своим выпуклым лбом и смуглой кожей. Я смотрела в зеркало, но понятия не имела, о чем думает мое отражение.

– Это еще почему?

– Потому что ты должен был за ней присматривать!

– Но ты хотела напомнить ему, – сказал ты, – что мы никогда не ждали, что он будет смотреть за ней каждую минуту и что всякое случается, и поэтому он не виноват. То, что ты говорила мне. Ты же знаешь. В машине.

Это было в точности как приносить извинения мистеру Уинтергрину. Когда мне было девять, мне хотелось выпалить: почти все эти дурацкие орехи были червивые или гнилые, ты, старый дурак, но вместо этого я пообещала собрать целую кучу его захудалых орехов и вернуть их очищенными от скорлупы.

– Мы не хотим, чтобы ты винил себя. – Мой тон полностью дублировал тон Кевина, когда он разговаривал с полицией: сэр то, сэр это. – Виновата я. Мне не следовало оставлять это средство незапертым в шкафчике.

Кевин пожал плечами.

– Я и не говорил, что виню себя. – Он встал. – Могу идти?

– Еще кое-что, – сказала я. – Твоей сестре понадобится твоя помощь.

– Зачем? – спросил он, направляясь в кухню. – Это же был всего один глаз. Ей вроде не нужна собака-поводырь или белая трость.

– Да, – сказала я. – Повезло ей.

– Ей нужна будет твоя поддержка, – сказал ты. – Ей придется носить повязку…