– Кроме как все это раскурочить.

– Да. И те же циклы можно увидеть в истории. Это касается не только детей.

– Знаете, я пыталась рассказывать своим детям о тяготах жизни в таких странах, как Бангладеш или Сьерра-Леоне. Но это не их тяготы, и я ведь не могу ежедневно помещать их в трудные и неприятные ситуации только для того, чтобы они ценили чудо комфортной жизни.

– Вы сказали, что ваш муж обожает Кевина. А вы сами как с ним ладите?

Я сложила руки на груди.

– Он подросток.

Она проявила мудрость и оставила эту тему.

– Ваш сын – вовсе не безнадежный случай. Именно это мне больше всего хотелось вам сказать. У него отлично работает голова. Некоторые из его письменных работ… Вы читали ту, что посвящена спортивным внедорожникам? Она достойна пера Свифта. А еще я заметила, что он задает трудные вопросы, просто чтобы меня подловить – чтобы унизить меня перед классом. На самом деле он заранее знает ответ. Так что я ему подыгрываю. Я вызываю его отвечать, а он спрашивает, что означает слово логомахия[264]. Я с радостью признаю, что я этого не знаю, и бинго: он выучил новое слово, потому что ему пришлось найти его в словаре, чтобы задать свой вопрос. Это игра, которую мы ведем. Он отвергает обучение по установленным канонам. Но если подобраться к нему через потайную дверь, то становится ясно, что в вашем юноше есть искра.

– Как правило, когда я стучу в эту дверь, она заперта, – с завистью сказала я.

– Пожалуйста, не отчаивайтесь. Я полагаю, что с вами, так же, как и в школе, он ведет себя неприступно и саркастично. Как вы сказали, он – подросток. Но он также с огромной скоростью впитывает информацию, пусть даже лишь потому, что полон решимости не позволить никому себя превзойти.

Я взглянула на часы и поняла, что засиделась.

– Все эти массовые убийства в школах, – сказала я небрежно, беря сумку, – вы боитесь, что нечто подобное может случиться и здесь?

– Конечно, это может случиться и здесь. В достаточно большой группе людей разного возраста у кого-нибудь непременно может поехать крыша. Но честно говоря, то, что я сообщаю администрации о стихах с элементами жестокости, только злит моих учеников. Даже делает их еще злее. Поэтому многие дети воспринимают эту цензуру, эти обыски в шкафчиках…

– Вопиюще незаконными, – отметила я.

– …вопиюще незаконными, – кивнула она. – Многие из них принимают подобное с овечьей покорностью. Им говорят, что это делается «для того, чтобы их защитить», и по большей части они на это… покупаются. Когда я была в их возрасте, мы бы устраивали сидячие забастовки и марши с плакатами… – Она снова замолчала. – Я считаю, что им полезно изливать свою враждебность на бумаге. Это безвредно, и это работает как предохранительный клапан. Но так думает меньшинство. По крайней мере эти ужасные случаи все еще очень редки. Я бы не стала терять из-за них сон.