– Предоставь это нам, Кевин; просто расскажи, что случилось.

– Понимаете, она несколько раз просила меня остаться после школы, чтобы поработать над моей дикцией, но до этого я всегда говорил, что не могу. Вообще-то я мог, почти всегда; у меня не было каких-то обязательных дел или чего-то такого, но я просто не… я странно себя чувствовал. Не знаю почему – просто это было вроде как странно, когда она тянула меня к своему столу после урока и, типа, снимала какие-то соринки с моей рубашки, и я не уверен, что они там правда были. Или она брала свободный конец моего ремня и просовывала его в шлевку.

– С каких это пор Кевин вообще носит ремень? – прошептала я. Ты на меня шикнул.

– Но в тот раз она была очень настойчива, почти как будто я обязан, как будто это была часть классной работы или вроде того. Я не хотел идти – я уже сказал, я точно не знаю почему, просто не хотел. Но кажется, на этот раз у меня не осталось никакого выбора.

Большая часть этой речи была обращена к линолеуму, но время от времени Кевин бросал быстрые взгляды на Стрикленда, и тот успокаивающе кивал.

– Поэтому я подождал до четырех часов, потому что она сказала, что ей нужно что-то сделать сразу после звонка, и к тому времени кругом уже почти никого не было. Я вошел в ее кабинет и подумал, что как-то странно, что она переоделась после нашего четвертого урока. То есть она сменила только рубашку, и теперь на ней была такая тянущаяся футболка с низким вырезом, и она была довольно облегающая, так что я видел ее… ну вы знаете.

– Ее что?

– Ее… соски, – сказал Кевин. – Я сказал: «Вы хотите, чтобы я прочел свой монолог?» А она встала и закрыла дверь. И заперла ее на ключ. Она сказала: «Нам нужно немного приватности, не так ли?» Я сказал, что вообще-то я не против свежего воздуха. Потом я спросил, начинать ли мне с самого начала, а она сказала: «Сначала нам нужно поработать над твоей осанкой». Она сказала, что я должен научиться говорить от диафрагмы, прямо вот отсюда, и она положила руку мне на грудь и оставила ее там. Потом она сказала: и ты должен стоять очень прямо, и она положила другую руку мне на поясницу и нажала, и как бы погладила. Я, конечно, стоял прямо. Я помню, что вроде задержал дыхание. Потому что нервничал. Потом я начал свой монолог из «Эквуса»[265]. Вообще-то, знаете, я хотел играть в пьесе Шекспира. Эту вот вещь – «быть или не быть». Я считал, что это, типа, круто.

– Всему свое время, сынок. Но что произошло дальше?

– Кажется, она прервала меня после всего двух или трех строк. И сказала: «Ты должен помнить, что вся эта пьеса – о сексе». Она сказала: «Когда он ослепляет этих лошадей, это эротический акт». А потом стала спрашивать, видел ли я когда-нибудь лошадей, больших лошадей вблизи, не меринов, а жеребцов, и замечал ли я когда-нибудь, какой у них большой… Простите, вы хотите, чтобы я сказал то, что она говорила на самом деле, или мне просто… ну, обобщить?