— Ой! — Он выдергивает капельницу из запястья.

— Доктор Ван, пожалуйста, осторожнее! — бросается к нему старший фельдшер.

— Не могли бы вы достать для меня кресло-каталку. — Папа уже поднялся на ноги, держась за дверцу машины скорой помощи. Я и забыла, что он тоже умеет быть упрямым. — Я собираюсь пойти с дочерью.

Глава 36

Глава 36

Красные бархатные занавеси заглушают многоголосый гул за дверью. Я совершенно непрофессионально слегка раздвигаю их и выгладываю наружу. Переднюю половину зала занимают цзяньтаньские ребята и вожатые, а остальные ряды до самого верхнего яруса переполнены посторонними людьми.

— Все билеты распроданы! — шепчу я.

— И чем лучше пройдет наше шоу, тем больше народу примет участие в торгах: люди будут в хорошем настроении, — отзывается Софи, обнимая меня. — Он придет.

С программкой в руке она проскальзывает между занавесями.

Шоу продлится час, считая антракт, а потом — наш финальный номер. У Рика еще есть время. Я запрещаю себе волноваться. Лодыжка ноет (кажется, я все-таки повредила ее). Я растираю щиколотку и принимаю вторую таблетку, надеясь, что она поможет мне продержаться до самого конца, провожу ладонью по косе до банта из красного кружева на конце, поправляю вырез платья. Оно плотно облегает все изгибы и впадинки. Этот наряд ничего не скрывает, и, вместо того чтобы мечтать о ногах Меган или пышных формах Софи, я чувствую себя красавицей. Сегодня вечером я продемонстрирую, на что способна, не только Тайбэю и «Цзяньтаню», не только тетушке Клэр и дяде Теду, но и папе.

— Дацзя хао! — Микрофоны усиливают голос Софи, приветствующей публику. — При-ив-вет, Тайбэй!

Ответный рев сотрясает сцену под ногами.

* * *

Мы с Деброй и Лорой наблюдаем из-за кулис, как Софи объявляет каждый номер: китайские йо-йо, боевые искусства. Стендап-номер Майка вызывает у публики хохот. Один парень бегло исполняет «Этюды-картины» Рахманинова, его пальцы впиваются в фортепианные клавиши с таким упоением и страстью, что я понимаю, почему Рик переключился с музыки на футбол.

В антракте Софи зазывает публику на «тихий» аукцион[112]. Я снова набрасываю черный халат на рубиновое платье и выскальзываю наружу, чтобы посмотреть, как идут дела. У аукционных столов теснятся сотни людей, указывая суммы ставок в бланках. Я улыбаюсь, увидев, какая толпа собралась вокруг мольбертов с работами Ксавье. Сам Ксавье сидит рядом, волнистые черные волосы падают ему на глаза, когда он прижимает к чернильному камню штамп и ставит на каждой картине свою печать. Значит, он продал всё. И вырезал на печати свое имя. Лист «Три старика», этот парус надежды, отправился в большой, неведомый мир. Словно почувствовав мой взгляд, Ксавье поднимает на меня глаза и улыбается в ответ.