– Что у вас там происходит?

А я им кричу вниз:

– Папка пьяный.

И все эти люди – они загалдели недовольно и к нам пошли, разбираться. И кто-то из них тогда отца таки приложил. Или мне, может, так хотелось. Я помню, что отец тогда сильно испугался. То есть для меня это был и не отец как бы, а просто какой-то злой человек, который обижал мать, и его нужно было терпеть.

– А где он сейчас?

– Не знаю. Свалил куда-то. Знаешь, как в песне поется:

Монгол замолчал, пнул ногой камень: – Иногда я думаю… Что я вроде как старший брат того себя, маленького. И я уехал куда-то, и не смог его защитить. И мне его жалко, но я не могу его укрыть, не могу ответить. И еще я знаю, что из таких воспоминаний – только два выхода: простить его или убить… Ну, ты понял, как надо?

– Понял. Спасибо, Монгол.

– Не за что. Бей – вкладывайся. Дистанцию держи, сразу не кидайся, а то вдруг там приправа какая. Но если пошел – не останавливайся, при буром, старайся достать. Против света не становись. Солнце там, или фонарь, – лучше чтобы у тебя за спиной был, – так выиграешь долю секунды в реакции… Если он здоровый, – держи на расстоянии. Если можешь свалить – вали. Бей с ноги, садись на руку и бей в голову, пока не вырубишь…

Над ними уже маячил земляной утес, который рисовал Веня. Когда они вернулись на поляну, он разливал кипяток по чашкам. У костра лежал Жека.

– С возвращением! А у вас тут хорошо. На берегу холодно совсем.

– Как дела?

– Никак. Толик с ума сходит. Жратву делит. Кто сколько съел, кто чего купил. – Жека прихлебывал из кружки дымящийся чай. А еще бандиты московские домой уехали. Те, которые всех поили. У них, оказывается, багажник был водкой забит по самую крышку. И они ее всю в «Тарелке» на шампанское поменяли, бутылку на бутылку. А у них «мерин» черный. Так вот они на него все гуртом залезли, на крышу, на капот. Ехали по набережной и всех вокруг шампанским обливали.

– А еще сегодня утром менты приходили, – сказал Веня.

– И что?

– А ничего. У всех паспорта забрали, и мы пошли в Гурзуф их выкупать. Да, Жека?