Тот опрокинулся навзничь, но повис на ограде согнутыми ногами, рефлекторно схватившись руками за железные перила.
– Сейчас посмотришь, и мне все расскажешь! В подробностях! – зашипел Монгол, стараясь перебросить его ноги. Боцман молча сопел, отчаянно цепляясь за решетку.
За спиной ойкнула женщина, забегали официанты.
– Эй, ты чего, эй! – закричали из ресторана. – Там же бетон! Он себе шею сломает!
Но Монгол ничего не слышал, раз за разом отдирая ободранные в кровь руки Боцмана, которыми тот цепко и упорно хватался за прутья ограждения.
– Умру, говоришь? – не слыша себя, орал Монгол. – Сейчас посмотрим, кто из нас умрет первым!
Несколько человек схватили его за руки, за плечи, и, наконец, оттащили от жертвы. Боцман быстро влез назад, на балкон, и теперь стоял неподалеку, ошарашенно глядя по сторонам и приходя в себя. Оба, взъерошенные, с ненавистью смотрели друг на друга.
– Я тебя убью, – выплюнул Монгол.
– Посмотрим. Птичка-то не ко мне прилетала. – Боцман поглаживал на руках глубокие кровоточащие царапины.
– Я тебя убью, – повторил Монгол.
– Пиплы, ну что вы за люди! – Вероника уже стояла рядом. Она чуть не плакала.
– Валера! Сколько раз говорить? Не пускай никого из посторонних на балкон. – Послышался голос из ресторана.
– Они чай брали… А ну, давайте, давайте отсюда. Не хватало еще трупов.
– Ты с ним? Можешь оставаться! – Боцман быстро взглянул на Веронику и, демонстративно отвернувшись, зашагал к выходу.
– Ну зачем ты так?! – Вероника выразительно глянула на Монгола. – Такой вечер испортил!
И бросилась к набережной, вслед за Боцманом.
– Ника, ты куда? – неожиданно крикнул Ганс, и побежал следом за девушкой. В его раненном возгласе были и боль, и требовательность, и ревность. И что-то еще такое, наболевшее и недосказанное, но по-человечески
– Выходите, выходите! – поторапливали их.
– Не гони. – Монгол вернулся за вином, вышел следом. Ганс молча стоял на том же месте и глядел вдаль, на тускло освещенную фонарями набережную.