– Рано начал! – хохотал кто-то рядом.

– Почему рано? Вчера вечером! – отвечал другой.

– Капитан, капитан, похмелитесь! Только водкой покоряются моря! – кричали ему.

Все смеялись. Кто-то сунул Тому в руку бутылку с портвейном. Он отхлебнул, отдал ее дальше по кругу.

– Эй, играть умеешь? – к Тому подошел музыкант. – Я отойду.

– А что играть? – спросил Том.

– Давай «Полет кондора». Там два аккорда, до-ля, на припеве фа-до. Остальное – флейта.

Том взял гитару, и парень исчез в толпе.

Они перемигнулись с флейтисткой, и начали заунывную мелодию, полную зноя американских прерий, высоких, как телеграфные столбы, кактусов и парящих над раскаленными безжизненными скалами хищных голодных птиц.

Народ вокруг вдохновенно пил вино. Пили все: лежащие и сидящие, танцующие и идущие мимо. Том вновь уловил ту неясную атмосферу идеального, правильного общества, где свободные люди относятся друг к другу как к братьям, с пониманием и любовью. Они счастливы, что не ссорятся и не спорят, они просто принимают мир таким, какой он есть, живут в нем так, как задумано природой, и радуются этому морю, радуются каждому человеку. Это ощущение братской любви, разлитое вокруг как море, явно разделяли все, – молодые и не очень, парочки, кучки и одинокие, словом, – все те, кто съехался сюда, кто мечтал жить в другом, более правильном и совершенном мире. Это было видно по глазам, по улыбкам, по жестам. Все они, как перелетные птицы, слетелись в этот теплый и совершенный уголок из холодных краев отчужденности и непонимания. Он так долго тосковал по ним, – незнакомым и далеким, но таким близким, родным. Родным куда более, чем кровные родственники, – так вот откуда это желание называть друг друга братьями! Он верил, что когда увидит их, то почувствует их тепло. И вот они, – не на концерте, а просто так, рядом, вокруг, – такие же настоящие, невымученные! Это осознание причастности к чему-то великому, доброму, правильному, которое зацепило не только его, но и многих других, приносило несказанную радость и осмысляло саму жизнь, добавляя к ней какое-то новое измерение.

Шляпа потихоньку наполнялась.

Том первый раз играл в шляпу. Они не раз выступали на концертах, на сейшенах, но там было все по-другому. Перед концертом на дверях ставили Монгола, который решал, кого и за что пускать. Фанаты у ног бились головами о сцену, тянули руки, девушки за кулисами просили автографы. Во всем этом жила легкая, головокружительная слава. Но этот метр сцены, который приподнимал их над людьми, проводил невидимую черту между ними и публикой. Здесь же не было ничего подобного. Каждый мог взять гитару, спеть, сыграть, уйти или появиться вновь. Налить, или выпить. Угостить, если было чем, попросить, если не было. Обнять, похлопать по плечу, и исчезнуть навсегда из твоей жизни. Как странники во вселенной, которые дорожат каждым мигом жизни, и не тонут в его мирской суете. Все вокруг было хорошо и свободно, как само естество.