– А в бубен принять не хочешь, чтобы музыка заиграла?

– Ты кто такой по жизни есть, чтобы так базарить? – перебивая его, послышался второй голос.

– Я есть тот, кто я есть! – вальяжно сказал Монгол. – Базарят бабки на базаре, а мы по жизни речь толкуем. Гостей не ждем, если музыки хочешь – заходи. Встретим с музыкой.

В балке снова затихли. Затем послышалось:

– Сам откуда? Кого знаешь?

– Теру знаю.

– Это кто такой?

– Вор в законе, на крытке сидит сейчас, на Харькове. Кореш мой.

– Авторитетов развелось, сука, по мастям по областям. Я, может, тоже вор в законе, – хмыкнули из оврага. – Сейчас каждый сам себе закон.

Глюк вдруг подбоченился и с пьяной важностью проговорил:

– Эй, ребза, люби не себя в законе, а закон в себе!

– Шо? Слышь, олень, ты сейчас понял, что вообще сказал? – послышалось из балки.

– Это не я! Это Станиславский, – ответил Глюк.

Монгол подскочил к Глюку и зло прошептал в самое ухо:

– Слышь, воин, закрой рот. Ты если побалакать хочешь, – я сейчас тебя к ним в овраг спущу.

Глюк пожал плечами, и, дурашливо улыбнувшись, приложил палец к губам.

– Хорошо. Я молчу.

– Слышь, Станиславский, а ну выходи, я тебе сейчас шапочку на тапочку натяну, – снова донеслось из ямы. Там явно приободрились.

– Все нормально, пацаны, ботан масть попутал, – крикнул Монгол в ответ.

– Лох по жизни, черт по масти! А за кого ты там подписался? – спросили его.