Они разошлись на развилке у виноградника. Том с Монголом поднялись на пригорок, глянули, прощаясь, на море. Над его металлической гладью неуверенно ползли обрывки сиреневых облаков, у смолисто-черного Карадага купалась луна. Внизу тускло и как-то заброшенно светились желтые огоньки Коктебеля. На западе горизонт уже окрасился грязно-рыжим.

– Надоело все, – вдруг сказал Монгол. – Море это, разборки, понты, базары мутные. Индеец этот, Лелик с ментами. Собачья свадьба. Приеду, с пацанами шансон спокойно врублю, так чтобы соседи прыгали, и в картишки под самогончик. Поговорим душевно так, побалакаем. Сальцо, борщечок. Сутки оттянусь, и снова – музыка, барабаны. Искусство.

Они прошли винзавод и увидели белеющую в лунном свете колоннаду с надписью «Завод Коктебель».

– Ага. Только вернуться нужно домой, и остаться там живыми.

– А ты, кстати, не думал, что мы умерли? – задумчиво сказал Монгол.

– С чего это вдруг?

– Сам посмотри. Допустим, нас замочили в кафе. На третий день мы были у Лелика. Это типа проводы души. Где-то на девятый день поехали сюда. Теперь вот, кажется, дней сорок прошло. Все, мытарства кончились.

– Ты на что намекаешь? На рай, или на то, что домой пора? – спросил Том.

– Я сам не знаю. Может, домой?

– Домой – стремно.

– А какие варианты? Я уже на трешку согласен, чем так по миру шарахаться. Условно, конечно.

– Трешку условно? За умышленное убийство? – усмехнулся Том. – Тремпелю за Ваньку семь лет дали, стационара.

– Так я ж не умышленно. В случае чего подмазать можно было. Зачем мы вообще сюда поперлись?

– А бандиты? Они тебе трешку условно не дадут. Ну, и мы думали, что у Индейца жить будем. Так бы не поехали, – напомнил Том.

– А, точно. Я и забыл уже.

Некоторое время шли молча.

Тому и самому уже хотелось домой. Ему до колик надоела эта бесконечная жара, слепящий морской блеск вперемешку с вечно пустым желудком. Перед глазами ярко, отчетливо встал их уютный старый двор с запахом жасмина и жареной картошки из окон. С мелкими собачонками, с важными, воркующими голубями и тощими котами, имена которых известны всей округе. С распахнутыми настежь дверьми домов. С любопытствующими старушками у подъездов. С тихой веселой возней детей в песочнице под ивой, на которой каждое лето ровно и по-лесному гулко кукует горлица. С потертыми временем мужиками, которые заколачивают козла своими крепкими заводскими клешнями, сидя за старым столом в углу двора. Они улыбаются своими щербатыми ртами, стараясь не думать, как завтра с утренним холодком натянут свои безликие кепки, свои малоприметные, побитые молью и пылью пиджачки, и, вдыхая запах хлебозавода, потянутся на работу, туда, где всю ночь напролет протяжно стонут карусельные станки.