Он вспомнил свое окно, под которым в мае цветет сирень, и даже остановился. Ему вдруг захотелось непременно, как только наступит май, распахнуть его пошире, вытащить из кладовки старый Баташовский самовар, начистить его орденоносные бока, растопить прямо на подоконнике, а затем включить винил со старым фокстротом, и пить, пить, пить горячий душистый чай. Непременно – с бубликами.

– Да-а, – протянул он.

– Чего?

– Да ничего. Казалось, что рай здесь. А теперь, – что рай дома.

Они вышли на трассу.

– Я придумал, – сказал Монгол, всматриваясь в далекий огонек машины. – Смотри. Тебя все равно подстригли. Узнать сложно. Мы приедем, и сразу к тебе на дачу, чтобы дома не светиться. Ты сходишь в ту пивнуху и разузнаешь, что и как. У тебя на даче телефон. А чтобы проще было, – позвонишь Серому: у него ксива газетная. Зайдете, типа, чего у вас тут было, криминальная хроника.

– А вдруг узнают? – нахмурился Том.

– Не узнают. Волос у тебя нет. Очки наденешь, куртку. К тому времени уже холодно будет.

– Вот пусть Серый сам и сходит, – сказал Том.

– Тоже верно, – согласился Монгол. – Эх, сорок дней всего, а кажется, что полгода.

– Это здесь как полгода, а там люди все помнят. Хотя и мне здесь уже бомжевать надоело.

– Поехали домой, – твердо сказал Монгол.

– Ко мне менты приходили.

– Ну в Ялте же ориентировок не было.

– Это ничего не значит. Тем более дело не только в ментах.

– И то верно, – вздохнул Монгол. – Мне уже так домой хочется, что плевать на все. Если у тебя на даче засесть, то можно сторожем на зиму. В город вылазить не будем. А там и забудется.

– Это ты-то в город не выйдешь? – хохотнул Том. – Ты ж через два дня на районе нарисуешься.

– Может, даже быстрее, – согласился Монгол.

– Ладно, поехали. На даче поживем, а там видно будет.

– А жрать что?