После обеда мы собрались в кабинете рабби Блума поговорить о причинах, по которым мы носим цицит.

– Нам дают оплеуху, чтобы мы не нагрешили, – сказал Оливер. – Как у того чувака в Гемаре, который забрался по лестнице к проститутке. В общем, очень полезно.

– Носить цицит все равно что исполнить все шестьсот тринадцать мицвот, – добавил Амир. – Гематрия[219] шестьсот, сумма нитей и узлов равна тринадцати.

– Они служат продолжением нашего тела, – ответил Ноах.

– Они учат нас, что Тора, подобно соотношению белых и синих нитей, на семьдесят пять процентов постижима, а на двадцать пять окутана тайной, – пояснил рабби Блум. – И, совмещая эти два идеала, мы достигаем совершенства, поэтому в основном полагаемся на разум, прибегая к мистике лишь в качестве дополнительной силы веры.

– Они напоминают нам о том, – мрачно произнес Эван, – что в мире нет ничего постоянного, будь то машины, дома, карьеры, родители или дети, – только драные нити.

– Видишь? – прошептал мне на ухо Оливер.

Когда настал мой черед, я сказал первую же банальность, пришедшую в голову, не упомянув о том, что уже несколько недель не ношу цицит.

На литературе я молча таращился в окно первого этажа на макет Храма и не откликнулся на предложение миссис Хартман сравнить с Моисеем образ Парнелла в восприятии Джойса.

– Вам нездоровится, мистер Иден? – спросила миссис Хартман. Блум, ты мессия бен Иосиф или бен Давид?[220] – Вы сегодня непривычно рассеянны.

На другом конце класса захихикал Дэвис. Эван подозрительно зыркнул в мою сторону.

Последний урок у меня был свободен, но я не стал дожидаться Ноаха, как всегда по средам, чтобы вместе ехать домой, и пошел пешком, хотя начинался дождь. Я никуда не спешил и выбрал длинный путь вдоль озера. Вскоре дождь усилился. Вокруг ни души. Я брел совершенно один в сером сумраке.

На крыльце моего дома – неподвижно, словно и не замечала дождя, – сидела София, уронив голову на руки.

– Я стучалась, – сказала она, не поднимая глаз. Длинные пряди мокрых волос липли к плечам, с носа падали капли. – Никого не было дома.

Дождь припустил, окутав нас плотным покрывалом.

– Что ты здесь делаешь?

– Тебя жду.

В первый раз, когда мы остались наедине, на вечеринке у Оливера, я бесконечно далеко унесся от действительности. С тех пор всякий раз, как мы с ней были вдвоем, ощущение это усиливалось. Глядя сейчас на Софию, я испугался, что она уже никогда не унесет меня прочь из тюрьмы моей внутренней жизни.

– Зачем?