– Чтобы поговорить.

– Тебе лучше уйти.

– Ты сердишься на меня.

– Пожалуйста, – сказал я. Она не шелохнулась. – Пожалуйста, уходи.

Иногда у нее такой холодный взгляд, подумал я. Иногда красота маскирует глубокую тоску.

– Ты правда этого хочешь?

– Не знаю, – ответил я.

– Гамлет.

– Где ты сегодня была?

– Мне не хотелось идти в школу.

– У тебя все в порядке?

Она махнула: садись, но я застыл на месте. Мокрая черная рубашка липла к ее светлой коже, под дождем казалось, будто София излучает белое сияние.

Я посмотрел по сторонам – родителей не видать, хотя скоро должны прийти.

– Мне нужно задать тебе один вопрос.

– Я знаю, – произнесла она с таким неестественным спокойствием, словно то, что случилось – и с ней, и с нами, и с кем бы то ни было, – не имело значения.

– Вы снова вместе?

Она не моргнула.

– Еще не хватало.

– Он был у тебя дома. Он был там, когда там должен был быть я. И потом, в машине, вечером после матча, я… я видел вас вместе.

Эти мои слова подтвердили несколько прописных истин. Зря я жил отрицательной способностью[221]. Зря я удалился в туманный мир, который она создала для меня, зря отказываюсь замечать, что какая-то сила притягивает ее к Эвану. Китс описывает две комнаты в “большом особняке” человеческой жизни – переднюю, где мы подавляем сознание, и комнату размышлений о девицах, где нас пьянит красота и разбивает нам сердце. Теперь я наконец погрузился во мрак, сменяющий мимолетный свет.