– Я этого не допущу. В Бруклине вам не место.

– А где место? – спросил я. – Нет у меня места.

В первый день четвертого класса рабби Херенштейн рассказал нам про “ашгаха пратит”, божественное провидение. Бог настолько вовлечен в нашу жизнь, утверждал рабби Херенштейн, цитируя Гемару “Хуллин”[216], что без попущения божественного суда мы даже палец не ушибем. Я тогда представил себе переполненный зал суда с ангелами и библейскими героями, которые с ликованием наблюдают, как мы, смертные, скитаемся по земле, спотыкаемся, учимся плавать, влюбляемся, хороним своих мертвецов. Тогда меня утешала мысль, что мы не одиноки, что высшие силы направляют каждый наш шаг. Теперь же меня это смущало. Наверняка с точки зрения метафизических исчислений пережитое мною блаженство и облегчение стоило немногим более, нежели, скажем, прищемленный палец во время игры в баскетбол с Мордехаем. В конце концов, что для Всевышнего поступление в Колумбийский университет?

– Это и есть самое интересное, правда? – спросил рабби Блум. – Найти свое место в мире.

* * *

Я принес цветы. Невзрачные, но других поздней осенью не продавали, – фальшиво-розовые, изжелта-лиловые, источавшие яркую блеклость. Написал открытку – по-моему, милую. Меня впустила домработница Норма, окинула меня недоуменным взглядом, открыла было рот, чтобы что-то сказать, но передумала. Строго велела ждать у двери. Я ждал как дурак с букетом и открыткой, переминаясь с ноги на ногу, наконец спустилась София, еще в школьной одежде: она не ожидала, что я приду.

Я протянул ей подарки:

– Я так и не поздравил тебя.

– Гамлет. – Она посмотрела на цветы, и лицо ее омрачилось. – Какие красивые.

– Вообще-то они ужасные. Но хоть что-то.

София закрыла дверь, подошла ко мне.

– Ты удивительно добр ко мне.

– Ну, ты тоже была добра ко мне. И я правда рад за тебя.

– Мы сейчас ужинаем, – она неловко оглянулась, – иначе я пригласила бы тебя войти.

– Не надо, все в порядке.

– Ари, – проговорила она хриплым грудным голосом, – мне очень жаль, ты ведь знаешь это?

– Да, – ответил я. – Да, знаю.

Она обняла меня, нежно поцеловала в щеку и скользнула в дом. Отъезжая, я заметил припаркованный чуть поодаль “астон мартин”.

* * *

На следующий вечер мы играли с “Браунсоном”, католической школой с сильной баскетбольной командой, ее игроки регулярно поступали в Нотр-Дам[217], Индианский и Флоридский университеты, вдобавок она каждый год непременно делала из нас котлету. Я уже утратил интерес к команде. К этому времени мы выиграли в шести матчах, проиграли в одном – величайшее достижение в истории “Коль Нешамы”, – но меня так ни разу и не выпустили на площадку дольше чем на пять минут, и я привык сидеть в дальнем конце скамьи и жевать шоколадки, которыми Рокки запасался на случай гипогликемии.