– Что… вы сделали?

Кайла усмехнулась:

– Просвети нас, Ари.

Я взялся за подбородок, подавил смешок и ответил, не глядя на Кайлу:

– Здесь, как видите, изображен Судный день, – я указал на левый верхний квадрант, – он создает ощущение встречи небесного с греховной телесностью. А здесь, справа, ода Всемирному потопу…

– Вы хотели сказать – слева, – перебила преподавательница и, нависнув надо мною, принялась наклонять голову то в одну, то в другую сторону, – вот здесь, с водяными оттенками?

– Вы, наверное, думаете, что это поднимается вода, – продолжал я, вызвав у Кайлы приглушенный смешок, – или что это Ковчег, но нет, эта часть справа скорее символизирует океан в сюрреалистическом смысле, вы согласны?

На меня устремили убийственный взгляд.

– Ничуть. Если честно, я называю такое “картина без смысла”. Но человек с более невежественным восприятием, пожалуй, усмотрит в ней… нечто в духе Кандинского.

– Точно, Кандинского, – согласился я. – Именно так.

Преподавательница нахмурилась:

– Вы довольно красноречивы для дилетанта, который представил миру такую… э-э… грязь.

Кайла ущипнула меня за щеку.

– Не провоцируйте его. Он любит литературу. Он любой мусор превращает в поэзию.

– Мусор? – переспросил я, когда наша преподавательница отошла. – То есть ты хочешь сказать, что твоя невероятно детальная, объективно впечатляющая картина… шедевр?

– Во всех смыслах слова.

– Но если вдуматься, чем отличаются эти два полотна?

– Угу, чем отличается Рембрандт от улыбающегося солнышка в очках, нарисованного дошколенком?

– Хорошо. – Я смешал на палитре желтый и индиго. – Что ты видишь на своей картине?

– Я не настолько талантлива в этой сфере, мистер Провидец Судного дня.