– В какой сфере? В литературоведении?

– Нет, в ее близкой родственнице, сфере галиматьи.

– Да ладно, ты же репетитор. Покажи своему ученику, как это делается.

– Ну хорошо. – Она указала на лицо девушки: – Она, бесспорно, красавица. Но настоящая ее сила – в отрицательной красоте.

– Уже что-то.

– Я серьезно. Посмотри на нее. Она знает это не хуже меня. Такая красавица – и одна, скованная по рукам и ногам, запертая в клетку.

Я скользнул взглядом по картине.

– Заумь какая-то. Я думал, ты скажешь, она символизирует Деметру, плодородие и наступление зимы.

– Хватит выпендриваться.

– Извини.

– Но ты понимаешь, что я имею в виду?

– Ну… может, ей и грустно. Однако одиночество – необязательно нравственный дефект. Порой оно… слагаемое обаяния.

– Непостижимая самовлюбленность, по-твоему, привлекательна?

– Я думаю, привлекательна оригинальность. – Я окинул взглядом позу Кайлы, ее глаза. – Да и какая разница, чего ей не хватает. Это придает ей полноты, а ее страданиям – достоинства.

Кайла фыркнула, окунула кисть в банку. На поверхность поднялись мутные краски.

– Я нарисовала ее не для того, чтобы придать ей достоинства. Я нарисовала ее, чтобы обладать ею.

– Как бы то ни было, – сказал я, – оно все равно чувствуется. Ее благородство или, не знаю, величие. Ощущение, будто ей нанесли рану, но тот, кто ее увидит, уже никогда не вернется.

– Не вернется к чему? Целомудрию? Радости?

Я пожал плечами:

– К себе прежней, какой бы она ни была.