– Ты можешь сказать мне в лицо, что моего сына не подменили?

– Аба… подменили кем?

– Не знаю. Тем, кого я не узнаю́.

– Возможно, – я крутанул перед собою тарелку, недоумевая, зачем мне понадобилось это говорить, – ты просто плохо знаешь своего сына.

– Может быть, ты и прав. Если что и не так, я сам в этом виноват. Я принял решение об отъезде. Я согласился на эту работу, я выбрал безопасность, и мне не хватило эмуны[261], что найдется другая работа в Бруклине. Но я и представить себе не мог… – он уныло примолк, – какая здесь будет жизнь.

– У меня? Или у имы?

Он не ответил.

– Ты хочешь уехать? – уточнил я.

– А что мне еще остается? Здесь нам не место.

– Има тоже хочет уехать?

Он отвернулся от стола.

– Всем приходится исправлять испорченное. Всем приходится идти на жертвы во имя лучшего.

– А как же твоя работа?

Он помрачнел, пожал плечами. Казалось, он в одночасье сильно постарел, словно месяцы тревоги за близких, тоски по Бруклину, переживаний из-за денег, из-за необходимости поддерживать разрушающуюся веру прочих членов семьи в конце концов взяли свое.

– Найду другую.

– Ты вроде бы говорил, там нет другой работы.

– Значит, пойду в уборщики, лишь бы выбраться из геенны.

– Ясно. А я? Обо мне ты подумал?

– О тебе я и думаю в первую очередь. Ты закончишь учиться, но потом станешь взрослым. И дальше решать уже тебе.