– Похоже, дело может обернуться серьезнее.

– Насколько серьезнее?

– Мне могут испортить жизнь, – пояснил Эван. – Рехаб. Тюрьма. И то и другое. Заседание суда назначено на пятое число.

– Так найди себе хорошего адвоката.

Он вздохнул, потер колено.

– Мне… в общем, хочешь верь, хочешь нет, но мне правда нужна твоя помощь. Мне нужно, чтобы ты дал показания.

– Какие еще показания? Это же вождение в нетрезвом состоянии.

– Мне сказали, что если ты придешь, это может существенно облегчить дело.

– Приду в качестве кого? Свидетеля?

– Причем единственного, Иден. Того, кто видел, что произошло, кто выпил и выкурил столько же, сколько я, кто схватился за штурвал…

– Ты хочешь, чтобы я принял удар на себя? А если я скажу, что вынужден был спасти нас, потому что ты собирался врезаться в причал и угробить нас? А если я скажу, что ты потащил меня кататься против моей воли?

Эван беспокойно посмотрел мне прямо в глаза:

– Но ты ведь можешь сказать правду. Ты можешь сказать, что это несчастный случай, ужасная ошибка. Что я и пьян-то особо не был. Что я извинился перед тобой, что я готов загладить вину перед твоими родителями, отцом Реми и всеми причастными. Можешь даже сказать, что я поступил безрассудно, вел катер чересчур быстро, хотел тебя попугать и что ты считаешь – такого не повторится. А еще ты, возможно, скажешь, что принял мои извинения, – он прикусил губу, стараясь сохранять спокойствие, – и тем самым избавишь меня от многих неприятностей.

Я обдумывал его просьбу. Во мне крепла убежденность выполнить ее, инстинктивная верность и дружба. Я даже решил было, что простил его. А потом представил, как Эван и София прижимаются друг к другу всем телом, как они стонут. Я заставил себя успокоиться и ответил:

– Я не могу этого сделать.

Эван смерил меня взглядом, ничего не сказал, улыбнулся. Медленно, с усилием поднялся на ноги, прихрамывая, вышел из комнаты и закрыл за собой дверь.

* * *

Назавтра после математики я застал у своего шкафчика Софию. Я остановился, потом направился к ней. И с непрошеной ясностью осознал, что при виде Софии, прислонившейся к моему шкафчику, меня по-прежнему переполняет радость, несмотря на то, как она обошлась со мною, несмотря на то, что я чудом выжил в аварии, несмотря на то, что не мог решить, как быть с Эваном. Вот что меня удручало: я пережил событие из тех, что объективно переворачивают жизнь, но острее всего по-прежнему ощущал обычные проявления любви, надежды и страдания.

– Привет, – сказал я.

– Кто бы мог подумать, что ты задержишься после математики.