– Он там.

– Что происходит? – Оливер метался как припадочный. – Ари, что за херня?

Я медленно подошел к дереву – к сахарному клену. Зеленовато-желтые цветы сочились с ветвей, мягко опадали на тело, распростертое у корней. Ноах лежал на спине. Открытые глаза таращились на солнце. Губы сомкнуты, огромные руки скрещены на груди, ноги вытянуты. Длинные белокурые волосы растрепались, но крови не видно. Казалось, он спит, если бы не остановившийся взгляд, в котором читался блаженный ужас.

Я отступил на шаг. Перед глазами плыло, я задыхался. Отчаяние – неистовое, всеобъемлющее отчаяние того рода, который, как мне кажется, знаменует окончание нормальности, окончание ясности, окончание счастья, – наполнило каждую клетку моего тела. Я не понимал, холодно мне или жарко, сижу я или стою, говорю или молчу, бодрствую или грежу, мертв я или жив.

Мир на мгновение объяла благодатная глухота. Мне хотелось, чтобы это оцепенение не кончалось, я отдал бы все, лишь бы остаться в этой анестезированной полужизни. Но потом я услышал, как стонет Амир, как плачет Оливер – он споткнулся и упал на землю, – и я понял, что мир вернулся ко мне. Телефоны здесь не ловят, со странной ясностью подумал я, ракетниц у нас не осталось, до начала тропы идти несколько часов, вокруг ни души. Я встал на колени у тела Ноаха, попытался нащупать пульс, хотя и понимал, что тщетно.

– Бесполезно. – Ко мне подошел Эван. – Его больше нет.

Я принялся отчаянно давить на грудь Ноаха, я не сознавал, что делаю.

– Ари, – хрипло произнес Эван, – оставь его.

Я завалился на бок, меня тошнило, пот заливал лицо. Когда рвотные позывы прошли, я оглянулся на Эвана:

– Это все ты.

Он устремил взгляд вдаль, туда, где на мили и мили простирался зеленый лес, на голубые вершины гор, невесомо парящие в дымке белых облаков.

– Ты убил его, – сказал я.

Эван посмотрел на меня. Его потемневший взгляд то останавливался на мне, то вновь принимался блуждать.

– Не надо, – прошелестел он. – Пожалуйста.

Я бросился на него. Мы упали, покатились. Я наносил по его телу удары, он почти все отражал, хотя несколько попали в цель, и я с удовлетворением почувствовал твердость его черепа под моими окровавленными костяшками. Эван меня не бил. Но я не унимался, и тогда он схватил меня за руки и одним плавным движением швырнул на спину. Я жаждал боли, я позволил ей расти – в руке, в спине, в голове, – прежде чем заставил себя подняться. Эван уже стоял, хотя его нога, казалось, вот-вот подогнется. Оливер бессильно лежал там, где я его и оставил, молотил кулаками по земле и выкрикивал что-то бессвязное. Амир заметил, что мы деремся, опомнился, подбежал и встал между нами. Он слабо вытянул руки, развел нас, я кивнул, притворился, будто ковыляю к дереву. И когда Амир уронил руки на колени и когда я заметил, что Эван согнулся пополам, я бросился на него, надеясь застать врасплох. На этот раз Эван размахнулся, защищаясь, и врезал мне по лицу. Раздался громкий прекрасный хруст. Я рухнул на землю, и вся мерзость мира рухнула вместе со мной.