Иногда она приносила книги, потрепанные фолианты, приобретенные в букинистическом магазине или одолженные у одной из ее бабушек; порой, заводя речь о своей семье – а случалось такое редко, – Йенни намекала на существование некоего наследства в виде шкафов с книгами, картин, стареньких фортепиано и фамилий, которые до́лжно произносить с таким же придыханием, с каким папа говорил о Макинрое, Борге и Настасе. Книги были по истории и политологии, в них шла речь в основном о чем-то жутком и тягостном: о голоде и смерти, о конфликте в Северной Ирландии, о сибирских лагерях (и о том, какое отношение они имеют к путинскому режиму в наши дни), о судах Линча в США (и о том, какое отношение они имеют к Трампу и всему, что случилось после него), о Холокосте, об истреблении команчей, истреблении последних тасманийцев, геноциде уйгуров; я читал немного, а потом мы говорили о том, как просто бывает отвести взгляд от зла, ужаса, мрака, но прежде всего от нашей ответственности видеть мир таким, каков он есть.

– Ты должен понять, – сказала она. – Нужно, чтобы стало больше людей, которые понимают.

Иногда папа, если бывал дома, выходил поприветствовать ее с кривой усмешкой, но о книгах ни разу и словом не обмолвился. Я понял, что оказался в отстающих по его вине – он никогда не замечал и не поощрял мою любовь к чтению, размышлениям и формированию собственных взглядов. Это мама подталкивала мое любопытство, позволяла мне часами просиживать, листая энциклопедии, у нас дома, во Флогсте. Я стал лучше успевать в школе и основательно подтянул отметки. Я испытывал некоторую гордость, когда спорил с учителями и ставил под сомнение их шаблонные оценки, касающиеся важных понятий, и знания на уровне «Википедии». Когда в школе мы изучали изменение климата, нам объясняли парниковый эффект и воздействие выбросов углекислого газа, учителя хотели, чтобы мы поверили в возобновляемую энергию и пользу высадки лесов, они описывали преимущества биодизельного топлива, спокойно рассуждали в количественных показателях о том, сколько исчезло квадратных километров ледниковых покровов, на сколько сантиметров повысился Мировой океан и сколько миллионов человек лишатся своих исконных земель.

Но они ничего не говорили о катастрофе, настоящей катастрофе. Ничего, что подготовило бы небрежно ведущих конспекты учеников к жизни в состоянии непрекращающегося беспорядочного бегства из-под обломков цивилизации. Ни слова о страдании.

Зима выдалась теплая и солнечная, я сидел на террасе и грелся на солнышке, пока Йенни возилась с кустом шиповника, рассказывая о своих африканских крестьянах, о жажде жизни и надежде, которые оставались даже у тех семей, что из поколения в поколение, сколько себя помнили, ютились на свалке в Лагосе и, спроси у них, откуда они, ответили бы отсюда.