Все ждут продолжения, но больше ничего не происходит, она только робко улыбается и смотрит на голландобельгийцев.

– Now I can take some weed![144] – говорит она на средненьком английском, и все начинают смеяться, чары разрушены. Кто-то аплодирует, но большинство продолжают болтать или утыкаются в телефоны, словно ничего и не было, словно мы стыдимся того, что нас так пленило нелепое стихотворение, в котором и рифмы-то нет. Коматозница затягивается, а Линнея садится на колени голландобельгийцу и заполучает косяк; когда девица его возвращает, она делает глубокую затяжку и задерживает дым в себе, я не представляю, как она могла осмелиться на такое, мне папа говорил, чтобы я никогда не брала наркотики у незнакомцев, но, видимо, в этой глуши народ только таким и занимается.

Вдалеке слышны голоса. Видны силуэты людей, идущих по дорожке вдоль пляжа. Линнея взглядывает в ту сторону, в ее глазах читается какое-то сомнение, раздумье.

И вдруг я слышу крик. Громкий пронзительный крик, от которого лопается наш уютный пузырь вокруг костра, за этим криком следуют новые, те мужчины кидаются к нам, Линнея снова кричит, она теперь то кричит, то рыдает, всхлипывая, несвязно выдавливая: урод… лапал… твою мать; парни все отпрянули в стороны, задрав руки, голландобельгиец сидит и смотрит на нее в полном онемении, но люди с пляжа уже тут, это Пума с еще двумя парнями и мужчиной постарше, у него седые волосы, скорее всего, он отец кого-то из них.

Они торопятся к Линнее и оттесняют всех от нее, маунтинбайкеры сначала петушатся, потом отступают, и в последующей яростной разборке становится совершенно очевидно, что кто-то попытался сунуть руку под юбку, а когда голландобельгиец, запинаясь в английских словах, пытается все отрицать, седой мужчина с отвращением машет рукой в воздухе, где все еще витает сладковатый запах травки, и в эту секунду Пума замечает меня. Немой озадаченный взгляд, губы словно пытаются что-то сказать, лицо будто разрывает на две части. А потом на нем остается лишь смирение.

Сестры уже отправились домой, велосипедистам рассерженный папаша командует принести ведро воды из озера и затушить костер, голландобельгийцы быстренько смываются. И среди всей кутерьмы Линнея так и сидит на бревне, не двинувшись с места, прямо напротив меня. Она наклонилась вперед, как будто все еще слушает те красивые стихи или хочет услышать новые.

– Во сколько тебе завтра вставать и присматривать за детишками? – с улыбкой произносит она. – Может, уже пора в кроватку?

Я ничего не говорю, просто смотрю на угли, они шипят, когда парни заливают их водой, и густые клубы дыма валят прямо на меня, но я продолжаю смотреть, гляжу на маленькие черные лужицы вокруг дымящихся угольков, на влажный кашицеобразный пепел, на смерть.