Он замолк на несколько секунд, как будто именно в этот момент к нему пришло понимание чего-то такого, что до сих пор от него ускользало.

– Прошел день, другой, и все вокруг только об этом и говорили. Но ограничивались только констатацией факта: Берн не спускается с дерева, надо отнести ему туда еду. Когда не нашлось больше добровольцев, готовых вскарабкаться на оливу, – это было действительно трудно, а Берн даже не говорил «спасибо», – нам пришлось смастерить устройство вроде блока, чтобы поднимать наверх еду, воду, зубную пасту и щетку.

Как-то вечером подул северный ветер. Ночью сильно похолодало, к утру палатки намокли от росы. Берн попросил теплый спальный мешок, и кто-то грубо ответил ему: спустись и возьми сам. Многим из нас ситуация начинала действовать на нервы. Что он в сущности хотел доказать, засев там, наверху? Может, это была такая форма эксгибиционизма? Или у него было не все в порядке с головой? Эта версия часто казалась наиболее убедительной. Мы собрались в этом лагере ради серьезного дела, чтобы защитить нашу землю от хищнической эксплуатации и опустошения. А поведение Берна могло выставить нас на посмешище.

Даже Данко старался держаться подальше от оливы, большую часть времени он сидел у себя в палатке и составлял все более и более сложные графики дежурств и схемы связи на расстоянии. Я тогда понимал далеко не все, но догадывался, насколько важно то, что предпринял Берн, – чуял это печенкой. Вот почему я принес ему спальный мешок. Сложил, сплюснул так, чтобы можно было засунуть в сумку, и поднял наверх.

«Не влезай на эту ветку, – предостерег он меня – я прекрасно это помню. – Она не выдержит нас двоих». Похоже, он точно знал, какой вес выдержит каждое из ответвлений главного ствола, как если бы дерево, которое он выбрал, – или которое выбрало его, – составляло единое целое с его телом и он мог представить себе его возможности, подобно тому, как каждый из нас представляет возможности своих собственных рук и пальцев.

Я оставил мешок там, где он указал. Мы сидели с ним вдвоем, он на своей ветке, я на своей, и молча смотрели на подернутое зеленой рябью озеро олив, раскинувшееся под нами. Берн, казалось, не вполне отдавал себе отчет в том, что я рядом с ним: мое присутствие для него было таким же малосущественным, как присутствие птиц, которые ежеминутно садились или вспархивали вокруг него. У него в глазах было что-то необычное. Решимость, огонь – не знаю, как это описать. Похожий взгляд был в детстве у моего брата, когда у него сильно поднималась температура.