Карабинеры занервничали. Те, кто был внизу, приказали тем, кто был на дереве, заставить Берна отползти назад, иначе он разобьется. Они передали ему этот приказ, но он не послушался, и их охватила паника. Они с большой осторожностью проделали обратный путь, стараясь не задеть ни одного листика. Берн оставался на оконечности ветки, пока второй карабинер не ступил на землю. Он победил. Мы победили. Многие на радостях стали обниматься. А я так и стоял, глядя на Берна, и увидел, как он оторвал руку от ветки, чтобы схватиться за нее немного дальше, и она не выдержала этого легчайшего колебания, как будто дерево все это время боролось вместе с Берном, силы которого были на исходе.

Берн перекатился на спину и, прежде чем рухнуть в пустоту, успел уцепиться за другую ветку, потом за соседнюю и таким образом добрался до середины дерева. Во время последнего прыжка он сильно ударился плечом о ствол.

Возможно, все повторилось бы снова, карабинеры опять полезли бы на дерево, а он попытался бы найти убежище на другой ветке, и на третий или на четвертый раз все же упал бы. Но у него болело плечо, и так или иначе это не могло продолжаться до бесконечности. Было и еще кое-что, он рассказал мне об этом позже, когда мы с ним ждали результат рентгеновского снимка в Мандурии, куда его доставила скорая помощь. Когда я увидел, что он спускается, я не понял, в чем дело. Сначала я был в недоумении, затем почувствовал разочарование, потом рассердился, глядя, как Берн, вместо того чтобы остаться на посту, соскользнул по стволу оливы и впервые за несколько недель коснулся земли, прошел мимо изумленных карабинеров, не обращая на них ни малейшего внимания, и смешался с толпой обитателей лагеря. Да, вначале я не понял, но по решимости в его глазах почувствовал, что он вынашивает какой-то новый, далеко идущий замысел.

Дерево выкорчевали. Место, где была роща, оголилось. Наступила тишина. Данко подошел к Берну и обнял его за талию. Вдвоем они смотрели на то, что, возможно, было поражением, а может, и победой. Мы вместе поехали в Мандурию, в больницу; когда мы вернулись, у Берна рука была на перевязи, а в кармане – запас обезболивающего. Несколько дней мы раздумывали, куда перенести лагерь, но мы были напуганы и растеряны. Он держался со мной, как с едва знакомым человеком; то есть вполне дружелюбно, но так, словно это не я заботился о нем все то время, пока он был на дереве. Я чувствовал себя немного обиженным.

Берн решил на несколько дней уехать к другу в Таранто. Однако он пробыл там гораздо дольше, а когда вернулся в Орию, в лагерь, который у нас до сих пор не хватило духу свернуть, на это кладбище пней, с каждым днем все больше усыхавших и твердевших, то сообщил нам о следующей вырубке олив, которая намечалась в «Замке сарацинов». Сказал, что там роща величественных, тысячелетних деревьев и, как ему стало известно, на самом деле они никакие не зараженные. Потом добавил, что на этот раз все будет иначе.