Представь себе рощу вековых олив. А теперь представь на ее месте ровную площадку с вывернутыми пнями и обрубками стволов. Так это выглядело утром, после долгих часов работы бульдозеров. Карабинеры заметили Берна в жилище, которое он устроил себе в кроне оливы, с сохнущей на ветвях одеждой, навесом от дождя и системой блоков и ведер для доставки воды. Это их не впечатлило, они бросили слезоточивую гранату, чтобы отогнать Данко и Джулиану, которые затем, не теряя самообладания, под аплодисменты направились к нам. Но дерево рабочие не тронули: решили, видимо, оставить его на потом. Возможно, задумали торжественный финал.

Несколько дней спустя Берн рассказал мне, каково это было: смотреть на массовое убийство сверху, видеть, как макушки олив склоняются одна за другой. Он сказал, что вначале плакал, прижимая к груди тетрадь, а потом перестал: грусть ушла, ее место заняла ярость. Какая-то новая ярость, раньше он такой никогда не испытывал. Она не была обращена против тех, кто уничтожал деревья, или против карабинеров, применивших газ, а против чего-то более масштабного и отвлеченного, чьими жертвами были в том числе и пильщики деревьев, и карабинеры. Сверху, с высоты громадной оливы, ему не видны были люди, пилившие стволы. Он видел только, как исчезают кроны деревьев, как будто их поглощает нечто невидимое, некое абсолютное зло.

Был почти полдень, когда Берном, наконец, заинтересовались. Уставшим, раздраженным рабочим уже было не до смеха, они мечтали только об одном: вернуться домой и смыть с себя следы преступления. Оставалось ликвидировать последнее дерево. Карабинеры приказали Берну спуститься. Иначе они сами залезут к нему наверх и арестуют его. Берн не реагировал. Они повторяли свои угрозы, но он так и не ответил, словно к нему обращались на чужом языке. Карабинеры быстро сообразили, что тут ничего нельзя сделать, и стали совещаться, кому из них лезть наверх; в итоге полезли двое, пустив вперед спортивного паренька из рабочих. Когда они оказались на близком расстоянии от ветки, где сидел Берн, он вскарабкался выше, невесомый, точно паук. Они уже почти добрались до него, но тут он переместился дальше от ствола, сжимая коленями ветку, еще более узкую.

На конце ветка была такой тонкой, что не выдержала бы даже ребенка. Там, где сидел Берн, она изогнулась под его тяжестью. Он смотрел на своих преследователей, не произнося ни звука, но было ясно, что он хочет им сказать: «Еще чуть-чуть – и ветка обломится». До земли было метров двенадцать. Мы все стояли и смотрели. Кто-то зааплодировал, многие выкрикивали его имя: «Берн, Берн, Берн!»