– Мне жаль, Тереза. Эти встречи в нашей программе не предусмотрены.

– Я собираюсь построить вольер и держать в нем птиц всех пород, какие водятся в нашем регионе. Горихвосток, зуйков, дроздов, синиц.

– Тереза…

– Теперь, когда у нас появились сороки, биоразнообразие оказалось под угрозой. Не говоря уже об охотниках…

– Мне правда очень жаль.

Идея с вольером появилась у меня за час до этого разговора. Я не знала даже, с чего начинать его строительство. А возможно ли вообще, чтобы птицы разных пород ужились в одной клетке?

– Детям это наверняка понравится, – настаивала я.

– Педагогический совет решил в этом году не включать ферму в программу внеклассных занятий.

А как бы я защитила своих питомцев от бездомных кошек и лис? Если бы даже клетка была с такими частыми прутьями, что они не смогли бы в нее сунуться, само их появление напугало бы птичек до смерти.

– Знаю, последняя экскурсия оказалась неудачной, – продолжала я. – На ферме был кавардак.

Стала бы я умолять ее? А если и стала, изменило бы это что-нибудь? Так или иначе, Эльвира не оставила мне выбора. Ее тон внезапно изменился.

– Как, по-твоему, я смогла бы оправдаться перед родителями, если бы повела их детей на экскурсию в дом к… – она запнулась и не смогла произнести это слово.

Затем, дав волю обиде, которую таила в себе все лето, добавила:

– Ты должна была сказать мне, Тереза.

– Сказать что?

– Ты должна была мне сказать. Бог ты мой, я же привозила сюда детей! Детей! Я отвечала за них!

После этого разговора я взглянула на ферму другими глазами. Эльвира была права. Сейчас ферма не имела ничего общего с заманчивой фотографией на моем сайте. Несколько месяцев назад бурей сорвало водосточную трубу, гортензии умерли от жажды, а огород был в полном запустении. А во мне только с большим трудом можно было узнать ту женщину в фартуке, которая улыбалась с фотографии, держа в руках цветочную гирлянду.

Из банка мне прислали сообщение, что на моем счете отрицательный баланс. Я пересчитала наличные, оставшиеся в коробке из-под чая: сорок два евро и несколько центов. На меня напал истерический хохот.

Наконец, даже садовнику надоело ждать, когда он получит свое жалованье. Он объявил, что пришел в последний раз. Подтвердив мои опасения насчет лиственницы, показал полоски смолы на стволе, похожие на раны, сочащиеся кровью. Дерево медленно умирало, эта агония могла длиться годами. Хочу ли я, чтобы он пришел и срубил лиственницу? Нет, ответила я, не надо. Я предпочитала, чтобы лиственница угасала медленно, день за днем, вместе со мной.

Сначала я продала кур. Потом улья. Затем кое-какие инструменты и, наконец, козу, ее купил один сельскохозяйственный кооператив в Латиано. Они не зарезали бы ее, для этого она была уже слишком старая, но беременеть еще могла, и козлята родились бы как раз к Пасхе. Они спросили, нужен ли мне козленок, они бы оставили его для меня. Не стоит, сказала я.