– Значит, вы жили там, – сказала я, ощутив вдруг прилив грусти.

– Это был наш немецкий период, как мы любим его называть, – сказала Джулиана. – Вся печаль мира словно сосредоточилась в этом месте, хоть мы и не смогли толком увидеть город. Иногда мы по одиночке выходили на улицу, но надо было быть очень осторожными. Немец нам это запрещал.

Немец. Черный копатель.

– Данко там было не по себе. Ведь это же склад произведений искусства. Он постоянно говорил, что этим вещам место в музее, что мы, живя здесь, становимся сообщниками Немца. Как будто это была наша самая большая проблема. Но он тогда плохо соображал. Та ночь в «Замке сарацинов» подействовала на него сильнее, чем могло показаться. Он просыпался среди ночи, оттого что не мог дышать, сбрасывал одеяло, которым мы укрывались втроем, и начинал расхаживать по комнате, бормоча что-то невнятное. У него и раньше, в университете, случались панические атаки перед экзаменами, но их нельзя было сравнить с тогдашним его состоянием.

– Вы спали втроем? – спросила я, зацепившись за эту незначительную подробность.

– Там была только одна кровать, – спокойно ответила Джулиана.

– Данко сказал, что это не он убил Николу.

Когда я произнесла эту фразу, щеки у меня зачесались, потом зуд превратился в жжение, которое распространилось на шею и руки. Но и тогда Джулиана не отреагировала на мои слова. Разве что испытала некоторую досаду.

– Ты видела всех этих адвокатов вокруг него? – сказала она. – Маленькое наемное войско, как у Папы. К тому же Вильоне-старший только и ждал удобного случая, чтобы ему пригодиться. Данко всегда знал, что у него надежные тылы. Но, думаю, всем приходится прибегать к этому ресурсу, так что в итоге мы возвращаемся к отправной точке. Для меня это большая проблема.

Она язвительно усмехнулась. Я вспомнила, как Джулиана, Коринна и я иногда беседовали втроем, делились самым сокровенным, и как Джулиана и Коринна начинали спорить, у кого из них прошлое было тяжелее, а родители ужаснее. Все это сейчас казалось мне ерундой, даже вспоминать было противно, какой жалостливой и впечатлительной я была тогда – благодарной слушательницей этих обвинительных речей.

– Он солгал, да? – спросила я.

Джулиана поболтала пальцами в воздухе, потом опять взялась за руль.

– Кто может это сказать?

– Ты можешь. Ты там была. И потом все время находилась с ними.

– Извини. Тут я тебе помочь не могу. Понимаю, для тебя, наверное, это важно, но для меня – нет.

Я чувствовала, что все ее тело напряглось, словно она готовилась к борьбе. Или к этому готовилась я?