Она прищурила глаза, а щурилась она постоянно, это был нервный тик, которым, насколько я помнила, она раньше не страдала. Чтобы не столкнуться с ехавшим навстречу грузовиком, она слишком сильно взяла вправо, заехала на бордюр, из-под колес отскочил камешек и стукнул по ветровому стеклу.

– Сколько разлагается жвачка?

– Она биоразлагаемая, – ответила я.

– Мне тоже так говорили. Раз она биоразлагаемая, выбрось ее в окно. На самом деле у нее на это уходит пять лет. А у батарейки?

– Не знаю.

– Ну же, думай!

– Можно обойтись без загадок? – раздраженно спросила я.

– Мы играли в эту игру во Фрайберге, – сказала Джулиана. – Мы придумывали много всяких развлечений, чтобы скоротать время.

– Во Фрайберге?

– У отца Берна.

На мгновение Джулиана отвернулась: на лице у нее отпечаталось презрение.

– Это там мы жили.

– Берн не видел отца с самого детства, – заметила я.

– Может, и не видел, зато слышал наверняка. Иначе не знал бы наизусть его номер телефона. Может, ему не хотелось об этом рассказывать. Берн может быть очень скрытным, когда дело касается некоторых вещей, точнее, не скрытным – непроницаемым. Думаю, его отец – одна из таких запретных тем, и тут он, на мой взгляд, поступает правильно.

Эта манера говорить о Берне, сообщать о нем нечто новое, давая понять, что теперь она знает его лучше меня, несомненно, доставляла ей живейшее удовольствие. И все же я не удержалась и спросила, почему Берн не любил говорить о своем отце.

– Скажем так: не всякий хотел бы иметь его своим соседом. В частности, он занимается тем, что перепродает произведения искусства сомнительного происхождения.

– Краденые?

И снова Джулиана пожала плечами:

– Думаю, он продает их не сам, он только посредник, а то он был бы гораздо богаче и вел бы другую жизнь. Но у него целый склад произведений искусства, в основном африканского и доколумбовой Америки, скульптур, масок и так далее. Все это он держит в помещении, похожем на гараж, в котором почему-то есть ванная и холодильник, маленький, как мини-бар в гостинице. И еще у него там высокоскоростная оптико-волоконная связь. Наверное, он проводил там много времени. Как бы то ни было, он поселил нас там. Примерно на тринадцать месяцев.

Перед свадьбой, когда я спросила Берна, не хочет ли он пригласить на торжество своего отца – это стоило мне огромных душевных сил, потому что он окружил тот период своей жизни непроницаемой тайной, – он посмотрел на меня, как умел смотреть он один, и сказал: понятия не имею, где он сейчас, мне это неинтересно. Оказывается, его отец всегда жил в своем родном городе, Фрайберге, и они общались по телефону. Когда они разговаривали? Когда меня не было дома? Или когда он уходил в оливковую рощу, чтобы ощутить единение с природой?