– Это он дал ей те листья. Понимаешь? Нарвал листьев и сунул их ей в руки. Он сделал это, чтобы защитить себя.

– Какие листья? О чем ты говоришь, Берн?

– Иногда мы впадаем в безумие, Тереза.

В глубине пещеры блеснул фонарик: Юрген направлялся ко мне.

– We have to leave now[5], – сказал он.

– Нет.

– We have to leave now.

Не знаю как, но он вытащил меня оттуда. Подниматься оказалось труднее, чем спускаться. Может быть, у меня от холода и душевной боли просто кончились силы. Я попробовала поставить ногу в углубление, на которое указал Юрген, но сапог соскользнул: нога потеряла чувствительность. Я стала сползать вниз, Юрген подхватил меня. Он посмотрел на мое лицо, освещенное фонариком, и я увидела ужас в его глазах. Он сказал: надо поторопиться, у тебя может возникнуть переохлаждение.

И снова голос Берна наполнил ледяной свод:

– Ты вернешься?

Я пообещала, что вернусь. Потом мы прошли пещеру в обратном направлении, пробрались между хрупкими ледяными сталагмитами, лежа на животе, протиснулись по наклонной галерее вверх, потом поползли на коленях, и все это время Юрген не отпускал рукав моей куртки, словно боялся, что я потеряюсь.

После этого у меня наступает провал в памяти. Когда я очнулась, лежа на лавовой скале, надо мной снова было небо, слишком светлая ночь, а на мне – два одеяла. Джулиана, склонившись, разглядывала меня. Она сказала, что я потеряла сознание, когда поднималась по металлической лестнице, и чуть не скатилась вниз.

Когда я смогла сесть, мне дали кофе и велели пить маленькими глотками. Прошло полчаса, а может, меньше.

– Он умрет, – сказала я.

Джулиана отвела глаза. И налила в колпачок термоса новую порцию кофе.

– Выпей еще.

– Как он смог выжить там все эти дни?

– Он хорошо подготовился. Запасся едой и водой на неделю. К тому же он невероятно выносливый.