– После дурацкой затеи с нападением на яхту Де Бартоломео в нем что-то изменилось. Не знаю, какое событие на него так подействовало. Возможно, это произошло, когда Данко неподвижно стоял на палубе, хотя мы звали его, кричали, чтобы он спрыгнул на причал, пока не прибыла береговая охрана, а Данко в ответ только смотрел на нас, смотрел с обидой, разочарованием и презрением, но словно бы и с облегчением. Или же несколькими секундами раньше, когда раздался звук выстрела, такой реальный звук, и человек согнулся пополам и закричал от боли. Не знаю. Возможно, эта перемена в Берне произошла еще раньше. После того как он услышал интервью той женщины, Флорианы, он не спал две ночи подряд. Все время повторял, что были аспекты, которые она не учитывала, а когда я спрашивала, какие именно, отмалчивался. Может, был не в состоянии объяснить, что он имеет в виду.

– Хочешь сказать, он раскаялся?

Джулиана порылась в кармане ветровки, достала жевательную резинку и сунула в рот. Она прислонила левую руку к окну и положила голову на руку.

– Он тогда еще был полон любви к этим деревьям. Когда один из наших на своей машине увозил нас из Бриндизи, Берн приказал ему остановиться на сельской дороге, в чистом поле. Это было где-то в районе Галатины, мы избегали автострад с оживленным движением, приходилось проезжать через центры деревень-призраков, петлять среди полей. Даже при таких предосторожностях мысильно рисковали: наверняка полицейские патрули прочесывали весь регион. И все же Берн потребовал, чтобы мы остановились, а парень за рулем не решился возразить: слово Берна было для нас законом. И вот мы остановились там глубокой ночью, словно сами хотели нарваться на полицейских. И Берн один пошел в оливковую рощу. Он шел с трудом, клонясь на один бок. Я видела, как он прислонился головой к стволу оливы. Плакал ли он? Не знаю. На всякий случай я дала ему немного побыть в одиночестве. Но мы не могли торчать там всю ночь, поэтому я вышла из машины и подошла к нему. И там, меньше чем в сотне километров от Бриндизи, где уже арестовали Данко, где нас все разыскивали, он начал рассказывать, как однажды они с братьями спали в домике на дереве и он уговорил их остаться на ночь в саду, чтобы посмотреть на падающие звезды, а потом они уговорили его дядю присоединиться к ним. Впервые в жизни он ночевал не под крышей, и, пока он так долго смотрел в темное небо, с ним что-то произошло. Он почувствовал себя частью чего-то важного. Берн рассказывал эту историю с мельчайшими подробностями, хоть у меня и создалось впечатление, что он был немного не в себе. Что мне было делать? Я понимала: если поторопить его, дело может кончиться также, как с Данко – он откажется ехать дальше, усядется здесь, и в итоге нас с ним арестуют. В этот момент я осознала пугающую силу любви, которая жила в его сердце. Эта любовь относилась не только к оливам, она охватывала всё и всех, не давала ему дышать, она душила его изнутри. Тебе кажется бредом то, что я говорю?