– А когда ты начал?

– Начал-то я в шесть. Но еще вчера.

И опять раздался смешок, который я слышала по телефону.

– Никогда не видела человека в таком состоянии.

Он осторожно оторвал ладонь ото лба, как будто хотел удостовериться, что мозг при этом остался на месте.

– Это значит, что мы с тобой очень давно не виделись, Тереза.

Он попросил запереть комнату на ключ снаружи. Запереться сам он не мог, потому что не ручался за себя. Я была с ним согласна. Пришлось дать ему слово, что я не открою дверь, пока Ада будет здесь, как бы она ни настаивала на этом.

– Если она увидит меня таким, то расскажет матери, а если она расскажет матери…

– Понимаю, – сказала я, – мать вызовет социальных работников. Я умею справляться с детскими капризами. Мне надо будет спуститься за ней, когда ее привезут?

– Просто открой дверь. Она приучена подниматься сама, чтобы не возникал повод для встреч отца с матерью. Только ничего не говори в домофон. Открой – и все. Если она услышит женский голос…

– Но ведь она все равно расскажет, что здесь была женщина.

Томмазо стукнул кулаками по матрасу.

– Верно. Вот черт! Черт возьми! Черт, черт, черт!

– Не заводись.

Он посмотрел в потолок.

– Коринна и сейчас еще жутко ревнивая.

Он был весь проспиртован, это было отвратительно. Дав ему стакан воды и заперев его в спальне, я, как могла, постаралась придать гостиной уютный вид. До этой ночи я думала, что коллекции пустых бутылок бывают только в кино, но здесь они попадались мне в самых неожиданных местах. Я их вынесла на кухонный балкон. Медея послушно ходила за мной по пятам: Томмазо решил вывести собаку за дверь спальни, считая, что ее присутствие успокоит девочку.

На черно-белом экране домофона я увидела сияющую от радости Аду: она была уверена, что на нее смотрит отец. Коринна стояла на несколько шагов позади, мне были видны только ее ноги. Очевидно, Аде разрешалось самостоятельно подниматься наверх, но не пользоваться лифтом. Я услышала на лестнице ее приближающиеся шаги. Сначала она бежала, но под конец шаги замедлились. Каждый раз, когда свет на лестнице гас, я опять включала его. В такие моменты Ада останавливалась, вероятно, пораженная этим маленьким чудом.

По моим подсчетам ей должно было быть шесть лет. Помнит ли она меня, хотя бы смутно? Вряд ли. А когда она вбежала на площадку лестницы, грациозная, в шерстяной шапочке с помпоном, светлокожая, хоть и не до такой степени, как отец, – мои сомнения исчезли. Она смотрела на меня так, как будто думала, что ошиблась дверью, или этажом, или домом, или перепутала день, и не знала, как себя вести. Все, что она умела, это добираться из подъезда до квартиры Томмазо. И уже хотела повернуть назад, когда я сказала ей: