В квартире раздался смех. Один из мужчин что-то сказал, другие голоса заглушили его голос. Томмазо вышел на площадку, и за долю секунды, когда щель оставалась свободной, я успела заметить женщину в шортах, с длинными голыми ногами и белокурыми волосами, свисавшими на спину. Она проскользнула мимо щели, как призрак.

– Уходи! – сказал Томмазо.

– Кто они?

– Не твое дело. Люди.

– Вижу, что люди.

– Я работаю.

– Это твоя работа?

– Можно узнать, что тебе надо?

Он схватил меня за плечо. Это прикосновение смутило нас обоих, он сразу же отдернул руку.

– Виолалибера, – произнесла я, и посмотрела ему в лицо, чтобы увидеть его реакцию.

– Не понимаю, о чем ты.

Он открыл дверь и юркнул внутрь, но я успела схватиться за створку, чтобы не дать захлопнуть дверь у меня перед носом.

– Скажи мне, что произошло, Томмазо.

– Если тебе интересно, что произошло, спроси у Берна. А сейчас убирайся вон.

– Берн умер.

Еще несколько часов назад, в разговоре с Чезаре, я не хотела даже слышать эти слова, а сейчас бросила их в лицо разъяренному Томмазо, который смотрел на меня через дверную щель. Его глаза вмиг стали безжизненными. Он слегка наклонил голову.

– Не приходи сюда больше, – вполголоса сказал он.

Я убрала руку, и он закрыл дверь. Я осталась стоять, где стояла. Отчетливо услышала, как один из мужчин спросил, где пицца, потом опять общий смех. Еще немного, и Томмазо откроет мне, подробно расспросит, что произошло, сам будет умолять меня войти. Надо только чуть-чуть подождать. Я нашарила на стене выключатель. Через несколько минут свет погас, я опять его включила. Кто-то снизу вызвал лифт, потом этажом выше зазвякали ключи. И как мне только взбрело в голову задать такой вопрос: «Это твоя работа?» Разве я имела на это право? Меня давно уже не касается – если вообще когда-либо касалось, – чем занимается Томмазо. Когда на лестнице опять зажегся свет, я ушла.

Вечером я заболела. Сейчас мне кажется естественным называть это состояние болезнью, но в те несколько недель все происходящее со мной казалось мне абсолютно нормальным. Более того, я словно обрела какую-то необыкновенную ясность ума, обостренную восприимчивость. Резкие звуки, яркий свет, даже приторные запахи осени, любые внешние раздражители стали для меня болезненными, почти непереносимыми, и я испытывала лихорадочное возбуждение, которое не мог унять даже сон, я то засыпала, то просыпалась, и ночи тянулись бесконечно.

Я желала Берна. Не по-настоящему, как если бы он во плоти и крови стоял передо мной, но так, словно он вот-вот должен был появиться, а я предвкушала его появление. Чаще всего это случалось в машине, когда я возвращалась на ферму. В определенный момент, перед поворотом на подъездную дорогу, вдруг наступала уверенность: сейчас приеду – и увижу, что он ждет меня во дворе, сидя на садовых качелях или стоя ко мне спиной. Поза могла меняться, но сам образ всегда представлялся мне с неизменной, поразительной четкостью и достоверностью. Когда я выходила из ванной на первом этаже. Когда разгибалась после долгой работы в теплице. Когда слышала, как хлопает окно. И в каждом таком случае у меня не было и тени сомнения, что Берн здесь. Вот и он, говорила я себе без малейшего удивления. Немного удивляло только то, что он так и не появляется. Однако это было всего лишь легкое разочарование, как если бы он запаздывал или находился не совсем рядом, но где-то поблизости.