Чезаре пристально посмотрел на меня и смотрел до тех пор, пока я была в силах выдерживать его взгляд.

– Твоя надежда трогает мне душу, и Господь, конечно, сумеет вознаградить тебя. Я прошу только поразмыслить об этом. Если ничего не изменится, и ты сочтешь, что момент настал.

– Почему вы не хотите сделать это сами? Раз это так важно? Я вам совершенно не нужна.

– Боюсь, это будет не то же самое. Ты его жена. И твое присутствие было бы ему желаннее, чем любое другое.

Я встала.

– Вернемся к Марине? – сказала я и, не дожидаясь ответа, зашагала к беседке.

– Мы готовы ехать? – спросил Чезаре у сестры.

Она поднялась с места. Протянула мне руку, как вначале, но на сей раз еще наклонилась и поцеловала в щеку.

– Мне хотелось бы получше узнать тебя, – сказала она.

Внезапно меня охватило сострадание. Я взяла коробку с жареным миндалем, как будто мне срочно надо было отнести ее в дом, но так и осталась стоять в нелепой позе, с этой коробкой в руках, затем поставила ее обратно на стол.

Я проводила их до машины. Перед тем как включить зажигание, Чезаре застегнул ремень безопасности.

– До свидания, Тереза, – сказал он мне, опустив окно.

Но теперь я не была готова отпустить их.

– Берн говорил о каком-то растении, – сказала я. – О сорванных листьях.

Он нахмурился:

– Не понимаю тебя.

– Может быть, он выражался не вполне связно, однако речь явно шла о чем-то важном. О чем-то, к чему Никола тоже имел отношение. О чем-то грустном.

Тут его взгляд на секунду скользнул в сторону оливковой рощи. Если точнее, в сторону зарослей, но тогда я еще не могла уловить тут связь, – зарослей, шелестящих и невидимых за деревьями.

– Наверное, он говорил о той девушке, Виолалибере.

Опять, как годы назад, взрывной спазм в желудке, растерянность и страх. И еще что-то, не такое ясное и знакомое: может быть, раскаяние?