Ясность этих видений не пугала меня. Но я все же остерегалась рассказывать о них людям, остерегалась и встречаться с людьми. Когда наступил декабрь, я сказала родителям, что не приеду на Рождество. Может быть, позже, неопределенно пообещала я. Очевидно, я производила впечатление нормальной, потому что они не настаивали.

Я развесила на лиственнице четыре электрические гирлянды. К этому свелись все мои праздничные приготовления. Несмотря на безразличие, с каким я относилась к Рождеству, в сочельник мне пришлось бороться с ощущением, что на ферму со всех сторон надвигается нечто неприятное. Около семи часов вечера я улеглась на диван, в доме было уже темно, и я собиралась пролежать здесь весь следующий день, пока Рождество не останется позади. Не уверена, был ли тогда один из тех моментов, когда я чувствовала близкое присутствие Берна, помню только, что когда зазвонил телефон, я ответила не сразу, помедлила, глядя, как при каждом звонке экран бросает отсвет на стены.

– Это я, – сказал мужской голос, потом пробормотал что-то невразумительное, как будто вдруг отвернулся от микрофона.

– Томмазо?

– А?

Пауза.

– Томмазо, что случилось? Зачем ты позвонил?

Я услышала, как он дважды глубоко вздохнул.

– Ах, Тереза. Надеюсь, я не помешал тебе готовиться к Рождеству.

Мне показалось или он правда хихикнул? Я огляделась вокруг. В комнате была почти полная темнота, только мигающий свет гирлянд на лиственнице выхватывал из мрака отдельные предметы.

– Нет, не помешал.

– Я так и думал.

– Ты позвонил, чтобы поиздеваться надо мной?

– Нет. Прости. Нет, конечно.

Снова глубокие вздохи, потом какое-то бульканье. Наверное, опять отвернулся от телефона.

– Я жду Аду, – произнес он, прокашлявшись, но все еще не очень внятно. – В этом году она встретит Рождество со мной. Но я, кажется, заболел. И я подумал: может, ты сможешь прийти и заняться ею?

Выходит, я ему понадобилась. Выгнал меня из своего дома, а теперь просит о помощи. Несколько секунд я молчала.

– Ну, так что? – настаивал он.

Как я ни старалась демонстрировать враждебность, мне было его жаль. Неужели на свете больше не было никого, кому он мог бы позвонить?

– Я могу приехать, – ответила я.